Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семейное счастие
.pdf
СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ
правду? ежели уже ты хочешь откровенности. Как в тот год,
когда я только узнал тебя, я ночи проводил без сна, думая
о тебе, и делал сам свою любовь, и любовь эта росла и росла
в моем сердце, так точно и в Петербурге и за границей я не
спал ужасные ночи и разламывал, разрушал эту любовь, которая мучила меня. Я не разрушил ее, а разрушил только то,
что мучило меня, успокоился и все-таки люблю, но другою
любовью.
– Да, ты называешь это любовью, а это мука, – проговорила я. – Зачем ты мне позволил жить в свете, ежели он так
вреден тебе казался, что ты меня разлюбил за него?
– Не свет, мой друг, – сказал он.
– Зачем не употребил ты свою власть, – продолжала я, –
не связал, не убил меня? Мне бы лучше было теперь, чем
лишиться всего, что составляло мое счастье, мне бы хорошо,
не стыдно было.
Я опять зарыдала и закрыла лицо.
В это время Катя с Соней, веселые и мокрые, с громким
говором и смехом вошли на террасу; но, увидав нас, затихли
и тотчас же вышли.
Мы долго молчали, когда они ушли; я выплакала свои слезы, и мне стало легче. Я взглянула на него. Он сидел, облокотив голову на руку, и хотел что-то сказать в ответ на мой
взгляд, но только тяжело вздохнул и опять облокотился.
Я подошла к нему и отвела его руку. Взгляд его задумчиво
обратился на меня.
– Да, – заговорил он, как будто продолжая свои мысли. – Всем нам, а особенно вам, женщинам, надо прожить
самим весь вздор жизни, для того чтобы вернуться к самой
жизни; а другому верить нельзя. Ты еще далеко не прожила
тогда этот прелестный и милый вздор, на который я любо-
111
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
вался в тебе; и я оставлял тебя выживать его и чувствовал,
что не имел права стеснять тебя, хотя для меня уже давно
прошло время.
– Зачем же ты проживал со мною и давал мне проживать этот вздор, ежели ты любишь меня? – сказала я.
– Затем, что ты и хотела бы, но не могла бы поверить
мне; ты сама должна была узнать, и узнала.
– Ты рассуждал, ты рассуждал много, – сказала я. – Ты
мало любил.
Мы опять помолчали.
– Это жестоко, что ты сейчас сказала, но это правда, –
проговорил он, вдруг приподнимаясь и начиная ходить по
террасе, – да, это правда. Я виноват был! – прибавил он,
останавливаясь против меня. – Или я не должен был вовсе
позволить себе любить тебя, или любить проще, да.
– Забудем все, – сказала я робко.
– Нет, что прошло, то уж не воротится, никогда не воротишь, – и голос его смягчился, когда он говорил это.
– Все вернулось уже, – сказала я, на плечо кладя ему руку.
Он отвел мою руку и пожал ее.
– Нет, я неправду говорил, что не жалею прошлого; нет,
я жалею, я плачу о той прошедшей любви, которой уж нет
и не может быть больше. Кто виноват в этом? не знаю. Осталась любовь, но не та, осталось ее место, но она вся выболела, нет уж в ней силы и сочности, остались воспоминания
и благодарность, но…
– Не говори так… – перебила я. – Опять пусть будет все,
как прежде… Ведь может быть? да? – спросила я глядя в его
глаза. Но глаза его были ясны, спокойны и неглубоко смотрели в мои.
112
СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ
В то время как я говорила, я чувствовала уже, что невозможно то, чего я желала и о чем просила его. Он улыбнулся спокойною, кроткою, как мне показалось, старческою
улыбкой.
– Как еще ты молода, а как я стар, – сказал он. – Во мне
уже нет того, чего ты ищешь; зачем обманывать себя? –
прибавил он, продолжая так же улыбаться.
Я молча стала подле него, и на душе у меня становилось
спокойнее.
– Не будем стараться повторять жизнь, – продолжал
он, – не будем лгать сами перед собою. А что нет старых
тревог и волнений, и слава богу! Нам нечего искать и волноваться. Мы уж нашли, и на нашу долю выпало довольно счастия. Теперь нам уж нужно стираться и давать дорогу вот
кому, – сказал он, указывая на кормилицу, которая с Ваней
подошла и остановилась у дверей террасы. – Так-то, милый
друг, – заключил он, пригибая к себе мою голову и целуя ее.
Не любовник, а старый друг целовал меня.
А из саду все сильней и слаще поднималась пахучая свежесть ночи, все торжественнее становились звуки и тишина, и на небе чаще зажигались звезды. Я посмотрела на него,
и мне вдруг стало легко на душе; как будто отняли у меня
тот больной нравственный нерв, который заставлял страдать меня. Я вдруг ясно и спокойно поняла, что чувство того
времени невозвратимо прошло, как и самое время, и что
возвратить его теперь не только невозможно, но тяжело
и стеснительно бы было. Да и полно, так ли хорошо было
это время, которое казалось мне таким счастливым? И так
давно, давно уже все это было!
– Однако пора чай пить! – сказал он, и мы вместе с ним
пошли в гостиную. В дверях мне опять встретилась кормили-
113
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
ца с Ваней. Я взяла на руки ребенка, закрыла его оголившиеся красные ножонки, прижала его к себе и, чуть прикасаясь
губами, поцеловала его. Он как во сне зашевелил ручонкою
с растопыренными сморщенными пальцами и открыл мутные глазенки, как будто отыскивая или вспоминая что-то;
вдруг эти глазенки остановились на мне, искра мысли блеснула в них, пухлые оттопыренные губки стали собираться и открылись в улыбку. «Мой, мой, мой! – подумала я,
со счастливым напряженьем во всех членах прижимая его
к груди и с трудом удерживаясь от того, чтобы не сделать
ему больно. И я стала целовать его холодные ножонки, животик и руки и чуть обросшую волосами головку. Муж подошел ко мне, я быстро закрыла лицо ребенка и опять открыла его.
– Иван Сергеич! – проговорил муж, пальцем трогая его
под подбородочек. Но я опять быстро закрыла Ивана Сергеича. Никто, кроме меня, не должен был долго смотреть на
него. Я взглянула на мужа, глаза его смеялись, глядя в мои,
и мне в первый раз после долгого времени легко и радостно
было смотреть в них.
С этого дня кончился мой роман с мужем; старое чувство стало дорогим, невозвратимым воспоминанием, а новое чувство любви к детям и к отцу моих детей положило
начало другой, но уже совершенно иначе счастливой жизни,
которую я еще не прожила в настоящую минуту…
1859
МАТЬ
Я знал Марью Александровну с детства. Случилось так,
как это часто случается между молодыми людьми, что между нами были дружеские отношения, никогда ничего похожего на влюбление, если не считать одного вечера, когда они
были у нас и играли в «дамы и кавалеры», и она, пятнадцатилетней девочкой с красными толстыми руками и черными
прекрасными глазами и толстой, длинной черной косой, подействовала на меня так, что я вообразил на один вечер, что
влюблен в нее. Но это было только один вечер, а остальное
время – все сорок лет нашего знакомства – мы были в тех
хороших дружеских отношениях мужчины и женщины,
уважающих друг друга, которые особенно приятны, если
они совершенно чисты от влюбления, какими были мои отношения с Марьей Александровной.
Дружеские отношения эти доставили мне много приятных минут и многому научили меня. Я не знал женщины,
более полно олицетворявшей тип хорошей жены и матери.
Многое я понял и узнал от нее, многому научился.
Последний раз я виделся с нею год тому назад, за месяц до ее смерти, которую ни я, ни она не предвидели. Она
только что устроилась жить при мужском монастыре одна
со своей кухаркой Варварой. Так странно было видеть ее,
мать восьми детей и бабку чуть не полсотни внучат, одинокою женщиной, очевидно бесповоротно решившей, не-
117
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
смотря на более или менее искренние приглашения к себе
детей, доживать свой век одной. Сначала мне показалось
необъяснимо ее поселение в монастыре; я знал ее – не скажу свободомыслие – она никогда не выставляла его, – но
смелость и здравомыслие. Полнота чувства, заполнявшего
все ее сердце, не давала места суевериям. Знал я ее отвращение ко всякому лицемерию и фарисейству. И вдруг – домик при монастыре, хождение на службы и батюшка, отец
Никодим, руководству которого она вполне подчинилась.
Все это она делала скромно, умеренно, как будто немного
стыдясь этого.
Когда мы свиделись, она, очевидно, избегала разговоров
о том, почему она избрала такую жизнь. Но я думаю, что
я понял. Она была человек сердца, а по уму совершенный
скептик. Но без детей, без забот о них после своей сорокалетней трудовой жизни в семье ей нужно было на что
направить свое чувство. В семьях детей она не нашла этого и решила уединиться, – а при уединении она надеялась
найти утешение в том, в чем другие находили его, – в религии. Очевидно, ей было очень тяжело на сердце, но она была
горда и за себя и за детей и только чуть, намеками, показала
мне свое положение. Когда я спрашивал о ее детях – я всех
знал их, – она отвечала мне неохотно, не осуждая их. Но
я видел, какая – не драма, – а сколько разных драм было
скрыто в ее сердце.
– Да, Володя очень хорошо устроился, – говорила она
мне, – он председателем палаты и купил имение. Да, растут
и дети – три мальчика, две девочки, – и она замолчала, нахмурив свои черные брови, очевидно удерживая выражение
мысли и отгоняя ее.
– Ну, а Василий?
118
СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ
– Василий все то же – вы ведь знаете его?
– Все светскость?
– Да, да.
– Тоже дети?
– Трое.
Такого рода разговоры были обо всех сыновьях и дочерях.
Больше всех она любила говорить о Пете. Это был неудавшийся член семьи, промотавший все, что имел, не плативший долгов и мучавший больше всех других свою мать. Но
она больше всех любила его, сквозь его гадости видя и любя
его «золотое сердце», как она говорила.
Увлекалась она разговором только тогда, когда мы касались ее молодого, беззаботного времени, о котором с особенною прелестью воспоминания говорят люди, измученные
невысказанными страданиями. Самый же увлекательный
разговор наш, вследствие которого я засиделся у нее за двенадцать, и последний мой разговор с нею – трогательный
и умилительный – был разговор о Петре Никифоровиче.
Это был кандидат московского университета – первый учитель ее детей, умерший чахоткой в их же доме, – человек
замечательный, имевший на нее большое влияние и едва ли
не единственный человек, которого она после мужа могла
полюбить или полюбила, сама не зная этого.
Мы говорили о нем, о его взглядах на жизнь, которые я
знал и разделял в то время. Он был – не сказать поклонник
Руссо, хотя знал и любил его, но был человеком того же склада ума. Это был человек такой, какими, мы представляем
себе древних мудрецов. При этом с кротостью и смирением
бессознательного христианства. Он был уверен, что он терпеть не может христианского учения, а между тем вся его
жизнь была самоотвержением. Ему, очевидно, было скучно
119
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
жить, если он не мог чем-нибудь жертвовать для кого-нибудь и жертвовать так, чтобы ему было трудно и больно.
Только тогда он был доволен. При этом он был невинен, как
ребенок, и нежен, как женщина.
В том, что она любила его, могло быть сомнение, но в том,
что она была единственной его любовью и божеством, – не
могло быть сомнения для того, кто видел его в ее присутствии. Надо было видеть его большие, круглые голубые глаза, как они смотрели на нее и следили за каждым ее движением и отражали в себе всякое выражение ее лица; надо
было видеть эту бодрящуюся, слабую фигуру в расходящемся, дурно сшитом пиджачке, как она склонялась и тянулась
к тому месту, где была она, чтобы не было в этом никакого
сомнения.
Это знал и Алексей Николаевич, ее покойный муж, знал
и не смущался, оставляя их по целым вечерам наедине, то
есть с ней и с детьми; это знали и дети, любившие и учителя и мать и считавшие естественным, чтобы учитель и мать
любили друг друга.
Единственная предосторожность, которую принял Алексей Николаевич против Петра Никифоровича, состояла
в том, что он называл его «Петряй Мудрый». Алексей Николаевич любил и уважал Петра Никифоровича, потому что
не мог не уважать его за необыкновенную любовь и преданность детям и за необыкновенно высокие нравственные
качества, но не мог допустить возможности любви между
его женою и Петром. А между тем я склонен думать, что
она любила его. Его смерть была для нее не только большим
горем, но и лишением. Были стороны ее души – лучшие,
главные, основные, которые потом она уже не открывала
никому и которые так и заглохли после его смерти.
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]