Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История одного убийства
.pdf
ИСТОРИЯ ОДНОГО УБИЙСТВА
полный полубезумного восторга перед голубым небом,
пальмами, пустыней моря. Он чувствовал себя, как человек, родившийся взрослым. Он смотрел на песок, и ему
становилось необычайно приятно, следил за игрой волны
и покатывался от душившего его счастливого хохота. Он
был жив. Казалось, океан выстирал его внутри и снаружи,
всколыхнув ужасом смерти все притупленные человеческие инстинкты. Земля была для него в этот момент раем,
а существование гусеницы гармоничным, как взгляд божества или полет фантазии. Он не был ни Ромелинком,
ни меланхоликом, ни бывшим табачным фабрикантом, а
новым, чудесным для самого себя человеком.
Женщина застонала. Ромелинк подошел к ней, нагнулся и употребил все усилия, чтобы привести ее в чувство.
Это несколько удалось ему; она открыла глаза и снова закрыла их. Тогда он увидел, что женщина эта поразительно
хороша, и странное, быстрое, как полет мысли, чувство бесконечной любви обожгло его душу; он протянул руки…
Что-то тяжелое и холодное разорвало его грудь, горло стянули судороги, странный шум во всем теле, – боль,
темнота и смерть.
...............
Шторм продолжался. Скорченное тело Ромелинка
носилось в воде, перевертываясь, как пустая бутылка, и
через некоторое время тихо пошло ко дну.
В СНЕГУ
I
Экспедиция замерзала. Истомленные, полуживые
тени людей, закутанных в меха с головы до ног, бродили
вокруг саней, мягко черневших на сумеречной белизне
снега. Рыжие, остроухие собаки выбивались из сил, натягивая постромки, жалобно скулили и останавливались,
дрожа всем телом.
Сани так глубоко увязли, что вытащить их было делом
большой трудности. Путешественники, стиснув зубы, напрягали все мускулы, но плотный сугроб, похоронивший
их экипаж, упорно сопротивлялся неукротимому желанию людей – во что бы то ни стало двинуться дальше.
– Мы в полосе сугробов, – сказал доктор, хлопая себя
по ногам меховыми перчатками. – Двинувшись дальше,
мы попадем в точно такую же историю. Я советовал бы
идти в обход, держась полосы льдов. Это дальше, но значительно безопаснее.
– О какой опасности говорите вы? – спросил ученый,
начальник экспедиции. – Больше того, что мы уже перенесли – не встретить. А между тем по самому точному
вычислению, нам остается двести пятьдесят миль.
– Да, – возразил доктор, в то время как все остальные
подошли, прислушиваясь к разговору, – но у нас нет собак. Эти еле держатся, их нечем кормить. Они издохнут
через сутки.
– Перед нами полюс. Мы сами повезем груз.
– У нас нет пищи.
72
ИСТОРИЯ ОДНОГО УБИЙСТВА
– Нам осталось двести пятьдесят миль.
– У нас нет огня.
– Перед нами полюс. Мы будем согревать друг друга
собственным телом.
– У нас нет дороги назад.
– Но есть дорога вперед.
– У нас нет сил!
– Но есть желание!
– Мы умрем!
– Мы достигнем! Слышите, доктор, – мы умрем толь-
ко на полюсе!
– А я держусь того мнения, что незачем изнурять людей и самих себя, стремясь пробиться сквозь снежные завалы. К тому же мы прошли сегодня достаточно.
Начальник экспедиции молчал, рассматривая черное,
как смола, небо и белую, туманную от падающего снега
равнину материка. Тишина заброшенности и смерти властвовала кругом. Беззвучно, сонно, отвесно валился снег,
покрывая людей и собак белым, неслышным гнетом. Так
близко! Двести пятьдесят миль – и ни одного сухаря, ни
капли спирта! Смертельная усталость знобит сердце, никому не хочется говорить.
– Остановитесь, доктор, – сказал начальник. – Отдохнем и проведем эту ночь здесь. А завтра решим. Так? Отдохнув, вы будете рассуждать, как я.
– Нам есть нечего, – упрямо повторил доктор. – А держась берега, мы можем встретить тюленей. Не правда ли,
друзья мои? – сказал он матросам.
Четыре мохнатые фигуры радостно закивали. Им так
хотелось поесть! Тогда стали выгружать сани, и малень-
73
Александр ГРИН
кая палатка приютилась около огромного снежного холма, полного людей, собак. Все лежали, тесно обнявшись
друг с другом, и теплое, вонючее дыхание собачьих морд
слипалось с дыханием людей, неподвижных от сна, усталости и отчаяния.
II
Ночью один матрос проснулся, вздрагивая от холода. Он только что увидел во сне свою мать, она шла по
снежной равнине к югу. Матрос окликнул ее, но она, казалось, не слышала. Медленным, старческим шагом подвигалась она и, наконец, остановилась у снежного возвышения. Сердце матроса сжалось. Он видел, как старушка
нагнулась, погрузила в снег руки и, приподняв какой-то
темный круглый предмет, похожий на голову человека,
прильнула к нему долгим, отчаянным поцелуем.
– Боби! – сказал матрос товарищу. – Мне бы хоть
рому глоток. Ты спишь, Боби?
Товарищ его не шевелился. Скрючившись неподвижной меховой массой, торчал он у ног проснувшегося матроса и мерно, часто дышал.
– Боби, – продолжал матрос, толкая спящего, – мне
страшно. Мы никогда не выберемся отсюда. Мы погибли,
Боби, и никогда больше не увидим солнца. Проснись, ты
отдавил мне ногу.
Человек поднял голову, и матрос в белой, мертвенной
мгле полярной ночи узнал начальника.
– А я думал, что Боб, – пробормотал он. – Это вы,
господин Джемс. Я вас побеспокоил, но, может быть, я
74
ИСТОРИЯ ОДНОГО УБИЙСТВА
сошел с ума. Мне страшно. Мы никогда не выберемся отсюда.
Мутный, горячечный взгляд Джемса был ему ответом.
Начальник быстро-быстро зашептал, обращаясь к невидимому слушателю:
– Двести пятьдесят миль, господа. Я – первый! Смелее, ребята, вы покроете себя славой! Мы возвратимся по
дороге, усыпанной цветами. Собаки пойдут с нами. Я куплю им золотые ошейники.
Бред овладевал им и выливался в потоке бессвязных,
восхищенных слов. Матрос с тупым отчаянием в душе
смотрел на пылающее лицо Джемса и вдруг заплакал.
Но вскоре им овладела злость. Все погибают: из пятидесяти осталось всего шесть.
– Околевайте, господин начальник! Вы такой же, как и
все, нисколько не лучше. Мы вам поверили и нашли смерть.
Что ж – и вы с нами заодно, так уж оно справедливее!
– Полюс, – сказал Джемс, метаясь в жару. – Я вижу
его, он светел, как синеватая глыба льда. Он мой.
Матрос сел на корточки, прислушиваясь к тишине. Болезненное храпение со свистом вырывалось из ртов; все
спали. Только больной и испуганный продолжали свой
внутренний спор. Коченея от холода, заговорил матрос:
– Вы лучше бы помолчали, вот что. Вы больны, можете
умереть. Подумайте о нас. Спасите нас. Зачем нам умирать? Это нелепо. Мы хотим все домой, слышите?
– Полюс! – бредил Джемс. – Да, это не то, что какойнибудь трижды открытый остров. Я вознагражу всех.
Я дам по тысяче фунтов каждому. Мы придем, будьте покойны!
75
Александр ГРИН
Тогда животная, невероятная ненависть проснулась в
матросе. Он стал кричать на ухо Джемсу, и его страстные
грубые слова резко падали в тишину ночи. Он кричал:
– Полюс? Вы хотите полюса, черт возьми?! Он здесь,
слышите? Вот он, ваш полюс, вы уже достигли его, господин Джемс! Ликуйте! Съешьте ваш полюс! Подавитесь
им, умрите на нем!
Он бесновался и изрыгал ругательства, но пораженное
сознание Джемса поймало только два слова и остановилось на них, мгновенно превращая горячечную мечту в
восторженную действительность.
– Вы достигли!
– Да, я достиг, – твердо, но уже почти теряя сознание,
сказал Джемс. – Ведь я говорил доктору: двести пятьдесят миль!
Лицо его приняло горделиво-суровое выражение, такое же, какое было у него на точке земной оси. Он вздохнул и окончательно перешел в предсмертный бредовой
мир.
НА СКЛОНЕ ХОЛМОВ
I
– Вы очень любезны, но я не могу прихлебывать и в
то же время рассказывать. Каждый глоток нарушает течение моих мыслей, – ибо не могут встретиться два течения без того, чтобы одно не потонуло в другом, а река
вина сильнее слабых человеческих слов.
Отставлю я этот стакан в сторону и посмотрю на него
сбоку. Так лучше. Из него отпито ровно столько, чтобы
не развинтился язык, а мне хочется рассказать складно и
ладно.
Вас это интересует, но посмотрю я, не скорчите ли вы
кислую усмешку в конце. Потому что у нас разные характеры, и каждый представляет вещи по-своему. Я остановился на том, что к концу сентября Ивлет представлял опасную единицу и пакостил, так сказать, походя. Он
надоел решительно всем, даже, пожалуй, репортерам,
потому что редакторы гоняли их без зазрения совести,
заставляя разузнавать о новых проделках Ивлета, а он
задумывался над ними не более, чем псаломщик над библейскими текстами.
Если вы не видели никогда Ивлета, советую вам отыскать его в Горячей долине, где, по слухам, он сейчас бродит, и сделать хороший фотографический снимок. Лицо
его – пылающий уголь, но волосами он бел, как снег, и
делает пешком сорок миль в день, это проверено.
Он убежал с работ утром, когда солнце еще блестит в
росе, сразу взял полный ход. Пока надзиратели стряхива-
77
Александр ГРИН
ли досадное, но неизбежное, в таких случаях, оцепенение,
он прыгал уже с кочки на кочку среди болот и скрылся
быстрее шубы в ломбарде, так что пропали даром восемь
патронов, а земной шар сделался тяжелее на полфунта
свинца. Но что было, то было, а когда человеку везет, он
может смело броситься с церковного купола без всяких
последствий. Ивлет удрал, и ни одна пуля не попала в
него.
Все, кто не заплатил штрафа за это несколько дорогое
развлечение, забыли о нем скоро и основательно, потому что побеги не большая редкость при наших порядках.
Пошарили в окрестностях, и тем дело кончилось, так как,
рано или поздно, как бывало всегда, естественный ход вещей приводил каторжника обратно.
Ивлет был не из больших птиц, так, что-то вроде убийства жены или любовника. Люди с трезвым взглядом на
дело попыхивая трубками, объявили, что он уже окачурился от лихорадки, а если нет – помер от голода. Но это
то же самое, как если вы проиграли на фаворите. Ивлету,
должно быть, на роду было написано лишить сна праведников. И он сделал это умело, клянусь половинкой ребра
Адама или чертовой перечницей! Он пустился во все тяжкие, этот мальчишка с серебряной головой; он сразу поставил ва-банк, и слава его загудела по округу, как большая муха в стекле.
Первый стал говорить пастух из колонии, когда Ивлет,
после непродолжительного, но веского разговора, увел барана. Баран, само собой разумеется, был хороший, но для
стада в пять тысяч голов это пустяк. Это уже все-таки не
понравилось. Так, знаете, создалось такое особое настрое-
78
ИСТОРИЯ ОДНОГО УБИЙСТВА
ние, когда в поле или в лесу человек начинает стрелять
глазами во все стороны и невзначай наводит справки –
нет ли по соседству бродяг. А что касается дальнейших
событий – они все как-то так странно складывались, что
Ивлета сперва ругали, затем проклинали, а потом получилось следующее положение: если за сто миль от спящего
произносили слово «Ивлет», то со спящим делались судороги.
Легко представить, что оружие стали покупать чаще,
чем обыкновенно, и не какие-нибудь кольты, а настоящие ридинги или маузеры. Ивлет действовал в одиночку, с азартом запойного игрока, и предпочитал фермеров
всякой другой дичи. Никто не может пожаловаться на его
грубость; в случае отказа он не ругался, а посылал пулю в
голову – и делу конец; вообще он не любил разговаривать;
видевшие его подтвердят, что во всех своих рискованных
операциях он задумчив и сосредоточен, как голубь на
вертеле или марабу на закате солнца, когда рыба прыгает
по поверхности.
В то время его ловили, но это была, конечно, игра в открытую. Лес тянется на пятьсот миль к северу и востоку;
пустыня, примыкающая к нему, – огромна. Естественно,
что при таких условиях Ивлет мог на час, на два, без особой опасности для себя приближаться к большим дорогам в разных местах опушки.
Где он покупает порох, провизию и одежду – оставалось тайной. Правительство нервничало и, как почти
всегда бывает в таких случаях, изо всех сил рекламировало Ивлета, посылая целые эскадроны, наполнявшие
окрестности звоном и грохотом, предупреждавшим Ив-
79
Александр ГРИН
лета верней срочной депеши, что нужно подтянуться и
совершить для развлечения маленькую прогулку в глубь
страны.
II
Когда пришел мой черед взяться за это грязное дело, я
приобрел пару ищеек, а из тюрьмы достал старую куртку
Ивлета. Собаки нюхали ее долго и основательно, потому
что в сукне накопилось запахов больше, чем в парфюмерной лавке, и разобрать, который из них принадлежит Ивлету, могли только собаки, уважающие честь носа. Шесть
человек сопровождало меня. Первые три дня мы сильно
смахивали на туристов в картинной галерее, расхаживая во
все стороны, как попало. Собаки вели себя, пожалуй, не лучше, след не давался им, так как перед этим были дожди.
Постепенно мы становились задумчивы, молчаливы и
на вечерних привалах все реже перекидывались словами,
прислушиваясь к бесконечному шепоту дебрей. Это действие леса, сударь, и для человека, любящего поговорить,
как я, – отрава, потому что ничего не может быть досаднее зрелища семерых ловких и не трусливых людей, вздыхающих от неизвестных причин. Мы двигались в сердце
этого зеленого океана; его монотонный пульс кружил
головы и высасывал мысли; без конца пестрели в глазах
тени и свет, тени и свет, совершенно так, когда в комнате
вспыхивает и гаснет и не может умереть пламя. Все мы
сделались тихие, как церковные побирушки; я, откровенно говоря, не понимаю этого дьявольского очарования,
но оно пропитывало меня насквозь.
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]