Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Два старика
.pdf
ДВА СТАРИКА
Акулина. Тьфу, нехорошо говоришь ты.
Игнат. Я, бабушка, это не поматершинно, а только так, пого-
ворка у меня: едрена палка, едрена палка. Будь здорова, бабушка.
(Марфа приходит, стоя у стола, разливает чай.)
Михайла. Вот и хорошо. А то что, обижаться. Я говорю. Спа-
сибо ему. Я тебя, Марфа, во как уважаю. (К прохожему.) Ты
что думаешь? (Обнимает Марфу.) Я мою старуху так уважаю,
во как уважаю. Старуха моя, одно слово, первый сорт. Я ее ни на
кого не променяю.
Игнат. Вот и хорошо. Бабушка Акулина. Пей. Я угощаю.
Прохожий. Что значит сила енерции. То все в меланхолии
находились, а теперь одна приятность. Дружеское расположение.
Бабушка, я любовь имею к тебе и ко всем людям. Братцы миленькие. (Поет революционною песню.)
Михайла. Уж дюже разобрало его – с голодухи-то.
Занавес.
Второе действие
(Та же хата. Утро. Марфа и Акулина. Хозяин спит.)
Марфа (берет топор). Пойти дров нарубить.
Акулина (с ведром). Избил бы он тебя вечор, кабы не энтот.
А не видать его. Аль ушел? Должно, ушел.
(Уходят одна за другой.)
Михайла (слезает с печи). Вишь ты, солнышко-то уж высо-
ко. (Встает, обувается.) Видно, за водой со старухой ушли. Болит, голова болит. Да не стану. Ну ее к чертям. (Молится Богу,
умывается.) Пойти запрягать.
(Входит с дровами Марфа.)
Марфа. А вчерашний побирушка? Аль ушел?
101
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
Михайла. Должно, ушел, не видать.
Марфа. Ну и бог с ним. А человек, видно, умный.
Михайла. За тебя заступился.
Марфа. Чего мне.
(Михайла одевается.)
А чай-сахар вчерашние ты прибрал, что ль?
Михайла. Я чаял, ты взяла.
(Входит Акулина с ведром.)
Марфа (к старухе). Матушка, не ты взяла покупку?
Акулина. И знать не знаю.
Михайла. Вечор я на окно положил.
Акулина. И я видела.
Марфа. Где же ему быть? (Ищут.)
Акулина. Вишь ты грех какой.
(Входит сосед.)
Сосед. Что же, Тихоныч, по дрова едем, что ли.
Михайла. А то как же. Зараз запрягу. Да, вишь, пропажа
у нас.
Сосед. Вот как, что же такое?
Марфа. Да вот хозяин вечор покупку привез из города: чай-
сахар, положил тут на окно. Мне невдомек прибрать. Глядь –
нынче нет.
Михайла. Грешим на прохожего, ночевал.
Сосед. Какой прохожий?
Марфа. Такой из себя худощавый, безбородый.
Михайла. Пиджачишка в лохмотьях.
Сосед. Кучерявый, нос с горбинкой?
Михайла. Ну да.
Сосед. Сейчас повстречал. Подивился, что дюже шибко
шагает.
Михайла. Скорей всего он. Далече встрел?
Сосед. За мост еще, я чай, не вышел.
102
ДВА СТАРИКА
Михайла (хватает шапку и быстро уходит с соседом).
Догнать надо. Вишь, шельмец. Он это.
Марфа. Ох, грехи, грехи. Не миновать, что он.
Акулина. А как не он. Так-то раз, годов двадцать тому было,
так же сказали на человека, что лошадь увел. Собрался народ. Тот
говорит, сам видел, как он обротывал, тот говорит, что видел, как
он повел ее. А лошадь пегая, дядина, заметная. Собрался народ,
стали искать. Попался им в лесу тот самый парень. Ты, говорят.
Он говорит: знать не знаю, ведать не ведаю. Поклянись, говорят.
Клянется, божится, что не он. Что, говорят, смотреть на него. Бабы
верно сказывали, что он. Что-то сказал он грубое. Егор Лапушкин,
помер он. Горячий мужик был, развернулся, ни кстя ни моля, бац
его в морду, ты, говорит, вдарил раз, набросились все, стали бить
успятками, кулаками, добили до смерти. Что же думаешь? На
другой неделе нашли настоящего вора, а этот вовсе не вор, только
в лесу хотел дерево облюбовать.
Марфа. Известное дело, как бы не согрешили. Хоть он и в
низкой степени, а человек, видно, хороший.
Акулина. Да уж больно опустился. И взыскать с такого
нечего.
Марфа. Вот галдят. Ведут, видно.
(В горницу входят Михайла, сосед и еще старик
и парень. Вперед себя вталкивают вчерашнего прохожего.)
Михайла (держит в руках чай-сахар, к жене). У него в шта-
нах и нашли. Воришка, сукин сын.
Акулина (к Марфе). Он и есть – сердешный, и голову
повесил.
Марфа. Это он вечор, видно, о себе говорил, что как выпьет,
так и тащит что попало.
Прохожий (в волнении). Я не вор, я экспроприатор. Я де-
ятель и должен жить. Вы понять не можете, что хотите делайте.
103
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
Сосед. К старосте али прямо к уряднику?
Прохожий. Говорю, что хотите делайте. Я ничего не боюсь
и могу пострадать за убеждения. Кабы вы были люди образованные, вы бы могли понимать...
Марфа (мужу). А бог бы с ним. Покупку вернули. Пустить
бы его без греха... Пущай идет.
Михайла (повторяет слова жены). Без греха... пущай идет.
(Задумывается. Строго к жене.) «Пущай идет». Спасибо, научи-
ла. Без тебя не знаем, что делать.
Марфа. Жалко его, сердечного.
Михайла. Жалко! Поучи, поучи, без тебя не знаем, что де-
лать. То-то дура. «Пущай идет». Идет-то идет, да ему слово сказать надо, чтоб он почувствовал. (К прохожему.) Так слушай ты,
мусью, что я тебе сказать хочу. Хоть и в низком ты положении, а
сделал ты дюже плохо, дюже плохо. Другой бы тебе за это бока
намял да еще и к уряднику свел, а я тебе вот что скажу: сделал ты
плохо, хуже не надо. Только уж больно в низком ты положении,
и не хочу я тебя обидеть. (Устанавливается. Все молчат. Торже-
ственно.) Иди с богом да впредь так не делай. (Оглядывается на
жену.) А ты меня учить хочешь.
Сосед. Напрасно, Михайла. Ох, напрасно, повадишь их.
Михайла (все держит в руке покупку). Напрасно так на-
прасно, мое дело. (К жене.) А ты меня учить хочешь. (Останав-
ливается, глядя на покупку, и решительно подает ее прохожему, оглядываясь на жену.) Бери и это, дорогой чаю попьешь.
(К жене.) А ты меня учить хочешь. Иди, сказано, иди. Растаба-
рывать нечего.
Прохожий (берет покупку. Молчание). Ты думаешь, я не
понимаю... (Голос дрожит.) Я в полном смысле понимаю. Избил
бы ты меня, как собаку, мне бы легче было. Разве я не понимаю,
104
ДВА СТАРИКА
кто я. Подлец я, дегенерат, значит. Прости Христа ради. (Бросает
на стол чай-сахар и, всхлипывая, быстро уходит.)
Сосед. Аж заплакал, сердешный.
Михайла (жене). А ты меня учить хочешь.
Акулина. Тоже человек был.
Марфа. Спасибо чай не унес, а то бы и на заварку не было.
Занавес
ДВА СТАРИКА
Ин. IV, 19. – Женщина говорит ему: господи! вижу,
что ты пророк.
20. Отцы наши поклонялись на этой горе, а вы говорите, что место, где должно поклоняться, находится в
Иерусалиме.
21. Иисус говорит ей: поверь мне, что наступает время, когда и не на горе сей, и не в Иерусалиме будете
поклоняться отцу.
22. Вы не знаете, чему кланяетесь, а мы знаем, чему
кланяемся, ибо спасение от иудеев.
23. Но настанет время, и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться отцу в духе и истине; ибо таких поклонников отец ищет себе.
I
Собрались два старика Богу молиться в старый Иерусалим.
Один был богатый мужик, звали его Ефим Тарасыч Шевелев. Другой был небогатый человек Елисей Бодров.
Ефим был мужик степенный, водки не пил, табаку не курил и
не нюхал, черным словом весь век не ругался, и человек был строгий и твердый. Два срока проходил Ефим Тарасыч в старостах и
высадился без начета. Семья у него была большая: два сына и внук
женатый, и все жили вместе. Из себя он был мужик здоровый,
106
ДВА СТАРИКА
бородастый и прямой, и на седьмом десятке только стала седина в бороде пробивать. Елисей был старичок ни богатый, ни бедный, хаживал прежде по плотничной работе, а под старость стал
дома жить и водил пчел. Один сын в добычу ходил, другой – дома.
Человек был Елисей добродушный и веселый. Пивал и водку, и
табак нюхал, и любил песни петь, но человек был смирный, с домашними и с соседями жил дружно. Из себя Елисей был мужичок невысокий, черноватенький, с курчавой бородкой и, по своему святому – Елисею-пророку, с лысиной во всю голову.
Давно пообещались старики и сговорились вместе идти, да все
Тарасычу недосуг было: не перемежались у него дела. Только одно
кончается, другое затевается: то внука женит, то из солдатства
сына меньшого поджидает, а то избу затеял новую класть.
Сошлись раз старики праздником, сели на бревнах.
– Что ж, – говорит Елисей, – когда оброк отбывать пойдем?
Поморщился Ефим.
– Да погодить, – говорит, – надо, год нынче мне трудный вы-
шел. Затеял я эту избу класть, думал, что-нибудь на сотню накину,
а она уж в третью лезет. И то все не довел. Видно, уж до лета. На
лето, коли Бог даст, беспременно пойдем.
– На мой разум, – говорит Елисей, – откладывать нечего, идти
надо нынче. Самое время – весна.
– Время-то время, да дело расчато, как его бросить?
– Разве у тебя некому? Сын дела поделает.
– Как поделает-то! Большак-то у меня не надежен – зашибает.
– Помрем, кум, будут жить и без нас. Надо и сыну поучиться.
– Так-то так, да все хочется при своем глазе дело свершить.
– Эх, милый человек! Дел всех никогда не перевершишь. Вот
намеднись у меня бабы к празднику моют, убираются. И то надо
и другое, всех дел не захватят. Старшая сноха, баба умная, и говорит: «Спасибо, говорит, праздник приходит, нас не дожидается, а
то, говорит, сколько б ни делали, всего бы не переделали».
107
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
Задумался Тарасыч.
– Денег, – говорит, – много извел я в эту постройку; а в поход
тоже не с пустыми руками идти. Деньги немалые – 100 рублей.
Засмеялся Елисей.
– Не греши, – говорит, – кум. Твой достаток против моего в
десять раз, а ты про деньги толкуешь. Только скажи, когда выходить – у меня и нет, да будут.
Ухмыльнулся и Тарасыч.
– Вишь, богач какой объявился, – говорит, – где же возь-
мешь-то?
– Да дома поскребу – наберу сколько-нибудь; а чего не хва-
тит – ульев с десяток с выставки соседу отдам. Давно уж просит.
– Роевщина хорошая будет, тужить будешь.
– Тужить?! Нет, кум! В жизнь ни о чем, кроме о грехах, не ту-
жил. Дороже души ничего нет.
– Оно так, да все неладно, как по дому неуправка.
– А как у нас по душе-то неуправка будет, тогда хуже. А об-
реклись – пойдем! Право, пойдем.
II
И уговорил Елисей товарища. Подумал, подумал Ефим, наутро
приходит к Елисею.
– Что ж, пойдем, – говорит, – правду ты говоришь. В смерти
да в животе Бог волен. Пока живы да силы есть, идти надо.
Через недельку собрались старики.
У Тарасыча были деньги дома. Взял он себе 100 рублей на до-
рогу, 200 рублей старухе оставил.
Собрался и Елисей; продал соседу 10 ульев с выставки, и при-
плод, сколько будет от 10 колодок, тоже соседу. Взял за все 70 рублей. Остальные 30 рублей по дому под метелочку у всех обобрал.
108
ДВА СТАРИКА
Старуха свои последние отдала, на похоронки берегла; сноха
свои дала.
Приказал Ефим Тарасыч все дела старшему сыну: и где сколь-
ко покосов взять, и куда навоз вывезти, и как избу выделать и покрыть. Всякое дело обдумал – все приказал. А Елисей только наказал старухе, чтоб от проданных ульев молодых особо сажать и
соседу без обмана отдать, а про домашние дела и говорить не стал:
само дело, мол, покажет, что и как делать надо. Сами хозяева, для
себя сделаете, как лучше.
Собрались старики. Напекли домашних лепешек, пошили
сумки, отрезали онуч новых, обули бахилки новые, взяли запасных лаптей и пошли. Проводили домашние их за околицу, распрощались, и пошли старики в путь-дорогу.
Вышел Елисей с веселым духом и как отошел от деревни, так
все дела свои забыл. Только и думки у него, как бы дорогой товарищу угодить, как бы кому грубого слова не сказать, как бы в
мире и любви до места дойти и домой вернуться. Идет Елисей
дорогой и все сам про себя либо молитву шепчет, либо жития, какие знает, на память твердит. А сойдется на пути с человеком или
на ночлег придет, со всяким норовит как бы поласковее обойтись да по-божьи слово сказать. Идет – радуется. Одного дела не
мог сделать Елисей. Хотел бросить табак нюхать и тавлинку дома
оставил, да скучно стало. Дорогой дал ему человек. И нет-нет, отстанет от товарища, чтоб его в грех не вводить, и понюхает.
Идет и Ефим Тарасыч хорошо, твердо, худого не делает и пу-
стого не говорит, да нет у него легкости на душе. Не выходит у
него из головы забота про домашнее. Все поминает, что дома делается. Не забыл ли чего сыну приказать и так ли сын делает? Увидит по дороге – картофель садят или навоз везут, и думает: так
ли по приказу его сын делает. Так бы, кажется, вернулся и все бы
показал и сам сделал.
109
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
III
Шли пять недель старики, домашние лапти избили, уж новые
покупать стали и пришли в хохлатчину. От дома шли, за ночлег и
за обед платили, а пришли к хохлам, стали их наперебой к себе
люди зазывать. И пустят, и покормят, и денег не берут, а еще на
дорогу в сумки им хлеба, а то и лепешек накладут. Прошли так
вольно старики сот семь; прошли еще губернию и пришли в неурожайное место. Пускать пускали и денег за ночлег не брали,
а кормить перестали. И хлеба не везде давали, другой раз и за
деньги не добьются. Прошлый год, рассказывал народ, не родилось ничего. Которые богаты были, разорились, все распродали;
которые средственно жили – на нет сошли; а бедняки – так или
уехали совсем, или по миру ходят, или дома кое-как перебиваются. Зимой мякину или лебеду ели.
Ночевали раз старики в местечке, купили хлеба фунтов 15, пере-
ночевали и вышли до зорьки, чтоб подальше до жару уйти. Прошли верст 10 и дошли до речки, сели, зачерпнули воды в чашку,
помочили хлебца, поели и переобулись. Посидели, отдохнули. Достал Елисей рожок. Покачал на него головой Ефим Тарасыч.
– Как, – говорит, – такую пакость не бросить!
Махнул рукой Елисей.
– Пересилил, – говорит, – меня грех, что сделаешь!
Поднялись, пошли дальше. Прошли еще верст десяток. Приш-
ли в большое село, прошли все насквозь. И уж жарко стало. Уморился Елисей, захотелось ему и отдохнуть и напиться, да не останавливается Тарасыч. Тарасыч в ходьбе крепче был, и трудненько
было Елисею за ним тянуться.
– Напиться бы, – говорит.
– Что ж, напейся. Я не хочу.
Остановился Елисей.
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]