Человек – язык – дискурс антропоцентрическая лингвистика и лингвистическая антропология. Коллективная монография

Соссюровское разграничение языка и речи, как пишет В. И. Иванова, обусловлено целями «научного изучения системности ЯЗЫКА (языка­речи)», между статической (лингвистикой языка) и динамической (лингвистикой речи) системностями нет резкой границы, «так же как нет ее и между языком и речью в рамках единого объекта ЯЗЫК» [Иванова 2010: 41]. На условность разграничения данного рода обращали внимание Т. Г. Винокур, В. А. Звегинцев и др.

Условная граница между СТИЛЬ 2 – ЯЗЫК 2 и СТИЛЬ 3 – РЕЧЬ 1 кажется очевидней при учете функциона льно -языкового и функционально-речевого п одходов к и зучению я з ы к о в ых вы р ажений , который обосновывается В. И. Ивановой в [Иванова 2010] применительно к слову. Так, «в рамках функционально-языкового подхода необходимо рассмотреть функционирование слова в составе словосочетания и предложения, а в рамках функционально-речевого подхода – функционирование лексов и их вариантов в высказывании» [Op. cit.: 43]. В принятой терминологии назовем аналитическую (структурную) стилистику функционально -я з ы к о в о й , а функциональную стилистику в том смысле, который придавал ей В. В. Виноградов, − по преимуществу (но не полностью) функционально -р е ч е в о й . Напомним, что, по В. В. Виноградову, структурная стилистика «описывает, квалифицирует и объясняет взаимоотношения, связи и взаимодействия разных соотносительных частных систем форм, слов, рядов слов и конструкций внутри единой структуры языка как "системы систем"» [Виноградов 1963: 5], а функциональная стилистика (стилистика речи) изучает функциональные стили, характеризующиеся «комплексом типичных признаков» и выделяемые в зависимости от функции языка [Виноградов

Во-первых, трудно согласиться с отождествлением стиля с разновидностью литературного языка, приводящим к выводу о неудачности и архаичности термина функциональный стиль (см. выше). Между тем, суть разницы между стилем и речью, «погруженной в жизнь», легко улавливается: в «языковую структуру функциональной разновидности входит комплекс единиц всех уровней. Степень их внеязыковой обусловленности различна. Сост ав же функционального с т и л я ка к набора едино о б р а зн о окрашенных единиц, из в леченных из всех уровней, в эт о м смысле одно р о ден » [Винокур 2007: 58–59] (разрядка моя – С. М.). Во­вторых, понимание литературного языка как «образцовой формы исторического существования национального языка» [Бельчиков 1998: 221] порождает целый ряд дискуссий, связанных с поиском его «образцовости». При толковании литературного языка как «высшего нормированного типа общенародного языка» [Скворцов 1980: 129], литературный язык приравнивается к ЯЗЫКУ 2, автоматически переставая быть «живым» и превращаясь в искусственный конструкт (см. выше), который имеет право стать объектом изучения функционально-языковой стилистики. Концепция стиля как отклонения от «нейтрального» фона восходит к концепции Ш. Балли, который полагал, что «стилистика изучает экспрессивные факты языковой системы с точки зрения их эмоционального содержания, то есть выражение в речи явлений из области чувств и действие речевых фактов на чувства» [Балли 2009: 33], а задачу стилистики видел в определении эмоциональной природы речевого факта.

СТИЛЬ 4 – РЕЧЬ 2. Здесь стиль становится объектом дискурсивной стилистики (или стилистики дискурса). РЕЧЬ 2 уравнивается с дискурсом, который в свою очередь трактуется как «речь, погруженная в жизнь» (Н. Д. Арутюнова); «речь, присваиваемая говорящим, речь, определяемая субъективностью автора» [Бенвенист 2002: 285]. Вероятно, на этот аспект речи указывал А. А. Леонтьев, когда писал о «представлении речевой деятельности как "потока речи", своего рода пространственно-временного континуума говорений, образованного пересечением и взаимоналожением полей речевой активности говорящих индивидов» [Леонтьев 2007: 20]. Мы не будем детально разбираться в многочисленных определениях термина дискурс, что увело бы нас далеко в сторону. Отметим, что В. Е. Чернявская сводит его понимания к двум основным направлениям: конкретное коммуникативное событие, фиксируемое в текстах и устной речи, осуществляемое в определенном когнитивно и типологически обусловленном коммуникативном пространстве; 2) совокупность тематически соотнесенных текстов [Чернявская 2001: 14–16]. Наши размышления лежат в рамках первого направления, что при более пристальном рассмотрении дает основания вслед за И. Н. Борисовой разграничить текстовую деятельность и дискурсивную деятельность. По мнению И. Н. Борисовой, глубинное психологическое отличие дискурсивной деятельности от текстовой кроется в различной установке на результат деятельности и в различной форме существования их продукта. Продукт дискурсивной деятельности не предназначен для сохранения в фиксированном виде, но подвергается фиксации в специальных исследовательских целях. Акт его отчуждения (письменная фиксация) есть «акт насильственный, искусственный, вырывающий продукт дискурсивной деятельности из естественной среды его функционирования, из контекста жизни, где он предназначен только для непосредственных участников» [Борисова 2009: 139]. Примечательно,

что в отечественной традиции прод укт диск урси в н о й деятельности принято называть текстом, например, устный текст (М. В. Китайгородская, Н. Н. Розанова), разговорный текст (М. А. Кормилицына). Вероятно, такие факты можно объяснить терминологическим «слипанием» РЕЧИ 2 и РЕЧИ 3, которое позволяет трактовать стилистику как «лингвистическую науку, изучающую закономерности функционирования языка в различных сферах общения, соответствующих тем или иным разновидностям человеческой деятельности» (т.е. РЕЧЬ 2), «а также речевую системность складывающихся при этом функциональных стилей и иных функционально-стилевых разновидностей, нормы отбора и сочетания в них языковых средств» (т.е. РЕЧЬ 1) [Кожина 1993: 21].

Вопрос о единицах дискурс-анализа широко обсуждается. В качестве конкурирующих функционально ориентированных теорий выступает теория речевых актов и теория речевого поведения, которое трактуется как линейная синтагматическая последовательность речевых поступков.

[Баранов, Крейдлин 1992: 82–84]. Л. Л. Федорова в качестве основной

единство) – «двухчастная, диалогическая по своему характеру единица» [Сусов 1983: 10].

стратегия охватывает интенциональный (превербальный) этап речепо­рождения, она обусловлена, в частности, когнитивным стилем говорящего. Ре­чевая тактика тяготеет к собственно коммуникативному этапу речепорож­дения (вербальному) и способствует реализации речевой стратегии. Как известно, эта дихотомия – весьма условная аспектизация единого процесса.