История моих бедствий

Ясно, что понимание здесь не объяснение, что оно пробивается к каким-то возможностям, которые как раз и ухватываются концептом, который, в отличие от понятия, не уничтожает характера возможности, но осуществляет даже не их перебор, а понимает самого себя, свою самость, как эти возможности. Речь в таком случае всегда открыта и, хотя грамматически замкнута (язык говорящего должен успокоиться), по смыслу разомкнута, что создает возможность и для комментария, выражающего то, что стоит «за» понимаемым. Это предпонимаемое непременно выражается в высказывании, enuntiatio, в основании кото­рого лежит идея понимания «сейчас» – «nunc» или «теперь», явления смысла в том виде, в каком он является «сейчас». Высказывание об­наруживает не целый смысл, но то, что он , оно суживает зрение на его явлении, что опять же создает возможность для определения. В этом смысл и речи Абеляра о себе самом, высвечивающей его бы­тие, не ничтожное, а сущее, на что он может рассчитывать. Это выяв­ляет онтологическое происхождение высказывания, если вообще тре­буется понимание чего бы то ни было и его истолкование. «История»

Параклета, хлебные травы, сухой хлеб, которым они питались, ложе из сена – он на деле описывает условия бытования духа – намек на первохристианскую жизнью Муки его души – его личное дело, и един­ственно достойна вещь – отношения души с истиной. Основываясь на этой максиме, Абеляр формирует свое правило интеллектуала: бед­ствие – и способ его преодоления: «Праведника не опечалит ничто случившее с ним». Так что «Историю» можно назвать «Историей моих бедствий, но не печалей».