Современный литературный процесс. Ч.3. Учебное пособие
.pdfпародиями на советскую реальность, а с жанром советской литературы – производственным романом. Задача работы – выявить, насколько и в чем автор развивает сложившиеся традиции и в чем отступает от них.
Производственные романы выделились в самостоятельную группу, прежде всего, по сюжетным особенностям – события и человеческие отношения в них были связаны с производственными проблемами – авралами, рекордами, соревнованиями, борьбой с отстающими и т. п. В каждом произведении всегда был стержневой образ, идея, который определял ход развития сюжета.
Вкачестве примера рассмотрим роман В. Катаева 1931 года «Время, вперед!». Читатель сразу же вовлекался в особый стиль и ритм жизни на предприятии: «Время сжато. Оно летит. Оно стесняет. Из него надо вырваться, выпрыгнуть. Его надо опередить».
Особое чувство времени захватывает всех, помогает преодолеть трудности и заставить ощутить себя, как в бою, как в походе: «Время летело сквозь них. Они менялись во времени, как в походе. Новобранцы становились бойцами, бойцы – героями, герои – вожаками» (301).
Время определяло и проверяло и нравственный, и профессиональный уровень: «Время мелькало и моросило секундами, и Маргулиесу не нужно было видеть работу во всех ее подробностях для того, чтобы знать, в каком положении оно находится. Он определял все ее фразы по множеству мельчайших звуков, четко долетавших снаружи. Время шло, и он шел вместе современем,коленовколено.Онишли,онивремя,какдвабегуна…»(431).
И в книге В.Катаева, и в романах И. Эренбурга («День второй», «Не переводя дыхания») акцент делался на преодолении невероятных трудностей теми, кто одержим идеей созидания новой жизни.
Однако возможен был и иной подход при характеристике подобного энтузиазма и безоглядной увлеченности работой. Вспомним «Котлован»
А.Платонова, написанный в 1930 году. Не случайно его иногда интерпретируют как пародию на производственные романы.
Впроизводственных романах уже послевоенного времени той увлеченности, которая пронизывала произведения Катаева, уже не было. Эталонной книгой, идеально подходящий под шаблон школьных сочинений о рабочем классе, стал роман В. Кочетова «Журбины». В памяти он сохранился благодаря пародии А. Твардовского:
Глядишь, роман, и все в порядке, Показан метод новой кладки, Отсталый зам, растущий пред
11
И в коммунизм идущий дед. Она и он – передовые, Мотор, запущенный впервые, Парторг, буран, прорыв, аврал, министр в цехах и общий бал.
Можно отметить ряд общих особенностей производственного романа. Прежде всего, стоит сказать о том, что завод или другое предприятие были не просто местом действия, а воспринимались (автором и читателем) как своего рода модель современного общества. Повышенная напряженность жизни, отраженная в сюжетах, призвана была сделать эту модель особенно выразительнойи емкой.Автор-повествовательнаходился рядомсосвоими героями, что позволяло ему изнутри увидеть и передать их переживания. Но при этом практически не было никакой временной дистанции между временем действия и временем написания книги, не было возможности проверить впечатления, посмотреть на происходящее со стороны.
Посмотрим, чем отличается художественная модель завода, созданная современным писателем.
В романе К. Букши «Завод „Свобода“» рассказывается о жизни завода и заводчан в советские и перестроечные годы. В качестве персонажей выступают директора, инженеры, рядовые рабочие. Читатель узнает и о чисто производственных проблемах предприятия, становится свидетелем авралов, праздников. Всеми рецензентами отмечено хорошее знание материала, не просто далекого по времени, но связанного
сособенностями жизни в «другом» государстве.
Уавторанетпопытки,подобноКатаеву,датьобразвремени,нонастраницах книги мы встречаем бесчисленные приметы времени. К примеру, достаточно забавный эпизод с народной дружиной и попыткой старушки использовать ее в качестве «скорой помощи»: «Миленькие, комсомольцы, помогите! У меня невестка больная… Что доктор, ей доктор никакой не по- может.Придите,Христом-богомваспрошу,помогите,молодая,аумирает».
Порой, вместо сюжетного эпизода автор вкрапляет отдельные слова, реплики, детали одежды, в которых оживает период начала увлечения дачными участками («своя фазенда»), обязательная школьная форма (воротнички и манжеты, передник) (89).
Иногда, в повествование о развитии той или иной ситуации переходного периода включаются некоторые детали, воспринимающиеся как «знаки времени»: «Ходжа Z по вечерам поспешно хватает высшее экономическое образование» (153).
12
В ряду примет времени и перечислительный ряд – информационный текст о развале завода: «Вот и нет больше никакого цеха номер шесть,
иномер двенадцать, и номер шестнадцать. В девятнадцатом остался кое-кто. Четвертый уволился весь, под корень, в одну неделю…» (172).
Если в традиционном производственном романе особую значимость имело время, то в современном центр внимания переключается на место действия. В текст даже включена историческая информация о судьбе Волынского, поскольку, как утверждает автор, завод на улице Волынкиной (нет такой в реальности), – это место бывших владений вельможи.
Места действия в романе варьируются – это и различные цеха, и лестничная площадка, и крыша, и место отдыха заводчан. От главы к главе меняется не только место действия, но и повествователь. Автор строит свою модель, сочетая различные точки зрения, – тут и директора, и руководители участков, и рабочие, и женщины, дети работающих на заводе. Важно, что все они оказываются кровно связанными с заводом: у некоторых прошла на нем значительная часть жизни, кто-то профессионально вырос. В соответствии с этим и речь идет то о решении производственных проблем, то о смене руководства, то о демонстрации, то о страхе ребенка потеряться, пока мама-уборщица выполняет служебные обязанности. Объединяет все эти моменты завод, вошедший в биографию персонажей.
Очень разные, на первый взгляд, особенности мировосприятия вполне сочетаются. К примеру, сон директора завода о собственной судьбе, – самокритичный и патриотичный: «Директор NN просыпается, засыпает
иснова просыпается. Мучительная дрема длится и не может разрешиться ни в сон, ни в пробуждение… И это не государство не отдает „Свободу“. Это „Свобода“ выдает государству кредит. Не берет, кореш, а выдает. <…> У нас механик D. Есть регулировщица Тася. И есть директор NN, бывший блестящий ученый, который не по своей воле залез в мясорубку; вечно ошибающийся, слабый, слишком мягкий, не дотягивающий, сваливающий ответственные решения на подчиненных. Но разбазаривать „Свободу“ я не дам» (185–186). С другой стороны, прислушаемся к мыслям мальчика у лифта: «Когда выходишь из лифта на пятом этаже, попадаешь в самое прекрасное место на свете. В этом месте я хотел бы жить после смерти… Пока мама работает, мне с ремонтнотопливной выходить нельзя. Завод „Свобода“ с советских времен секретный, и, если я на нем потеряюсь, меня никто не будет искать и никогда не найдут…» (219–220).
Множество точек зрения в ткани повествования подчинено общей задаче – отразить хаос, разброд, отсутствие единения.
13
Проследим, как некоторые мотивы по-разному реализуются в традиционном и современном произведении. К примеру, один из стержневых образов – инженер на заводе. В романе Катаева все составляющие характеристики инженера (образование, практический опыт, семейное положение, нравственные качества) – так или иначе ставились в зависимость от отношения персонажа к рекорду, который был стержнем сюжета. В современной книге акцент делается именно на профессиональных качествах, хотя автор тоже постоянно прибегает к сравнениям, сопоставлениям: «Н говорил тихо, мало и четко, а в основном молчал – В не затыкался вообще, вечно гремел и грохал, его несло и в похвальбе, и в ругани. В тыкал и фамильярничал с рабочими, среди которых был своим, а Н – сочетал аристократизм и демократизм в неповторяемой секретной рецептуре русских или обрусевших специалистов, всем говорил „Вы“ и чужим быть не переставал (хотя „нашим“ стал довольно скоро). Обоих уважали. Обоих любили» (71).
Общим для традиционного и современного романа является и изображение женщины на предприятии. В книге 30-х годов одна из главных задач была в утверждении равноправия женщины, ее способности трудиться рядом и наравне с мужчинами. Именно в таком ключе и изображены женщины в бригаде. Современный автор переключает акцент на тяжесть условий труда. Вот, к примеру, эпизод, связанный с предложением выйти на работу в выходной день. Повествование строится как воображаемый диалог с приведением доводов, с реакцией на требования начальства. В нем нет нытья, жалобы, подчеркнуто нейтрально сообщается об уровне охраны труда: «Если раньше кислота на кожу попадала только по неосторожности, то теперь приходиться деталь из кислоты вынимать и от ванны к ванне с ней бегать, и кислота… в общем, к чему привыкли, к тому привыкли. Галина Семеновна недавно посреди цеха шлепнулась – подумаешь, делов. Ну, упала, ну, полежала, встала и пошла работать. Если честно, то это из-за скользкого железного пола. Работать так довольно трудновато. В субботу здесь находиться совершенно не хочется, и, кажется это можно даже в каком-то смысле понять» (62).
В традиционных производственных романах не встречалась ирония. Современные тексты чаще всего строятся на оппозициях, включающих иронические, а порой и саркастические оценки происходящего. Как пример, характеристика секретности выпускаемой продукции и особенностей «конверсии» на предприятии: «Тсс! Об этом говорить не разрешается. Раньше мы скрывали, что делаем приборы для подводных
14
лодок, а теперь мы скрываем, что больше их не делаем. Скрывать мы умеем. Мы так хорошо скрываем, что потом сами забываем, где оно лежит и что это было… Вообще, у нас теперь конверсия. Это значит, что вместо ракет мы будем производить стиральные машины. Думаете, это не страшно? Да наша стиральная машина страшнее любой бомбы! Наши бомбы не взрываются, а стиральные машины – постоянно!» (149).
Втрадиционных производственных романах всегда противопоставлялись передовые и отсталые рабочие, увлеченные делом и инертные, стремящиеся к образованию и готовые прожигать жизнь. В современных книгах, и в той, о которой идет речь, принцип сопоставления другой. Сравнение «раньше и теперь» отнюдь не означает, что было плохо, стало хорошо, или наоборот. Обращается внимание на стимулы работы, причины прихода на завод и ухода с него, соотношение формальностей и внутренних побуждений. Один из ярких эпизодов прошлой жизни завода – изображение «великого» аврала, когда срочный заказ довольно большого объема ценой невероятных усилий был выполнен. Сюжет вполне сопоставим с рассказами о рекордах в книгах 30-х годов. Но результаты такой спешки: «…И летят регулировщики 20 цеха в Иркутск доделывать „Лилию“ на ходу, чтобы самолеты нормально бомбы бросать могли… Все кипит и все сырое. „Лилия“ сырая, недоработанная. Да, надо сказать, сами самолеты тоже сырее некуда…» (50). Конечно, и увлеченность,
иудовлетворение от сделанной работы присутствует и в современном тексте (главка «Четыре МИМОЗЫ к 7 ноября»), только энтузиазм не трактуется автором как главный двигатель развития жизни и производства.
Вромане Катаева одним из стимулов к более интенсивной работе оказывалась наглядная агитация. В книге Букши подчеркнуто значение собственных внутренних поисков, а не стремление отличиться. Вспомним девочку Таню, инженера Н. Последний пришел на завод, казалось бы, в самое неудачное время, когда все разваливалось: «В общем, влился он в это ОКБ… И АШ не просто влился, а увлекся. Выяснилось вдруг, что все немыслимые знания, которыми его пичкали в вузе, на самом деле у АШ в глазах и в руках… Чувство нехватки, то чувство, которое в нем было основным всю жизнь, вдруг неуловимым поворотом ключа как будто осветило мир; все так же недоставало, но это было прекрасно» (235–237).
Соотносится не только прошлое и настоящее завода, фиксируется развал и разброд, но очевидны поиски позитивного начала. Оказывается, что в жизни завода можно увидеть и другое, здесь можно найти свое место и реализовать себя.
15
Традиционный производственный роман строился как реалистическое произведение и по содержанию, и по стилю. Текст современной книги экспериментален по всем параметрам. Вымышленное название предприятия, улицы, на которой стоит завод, сочетается с реальными названиями (Нарвские ворота, проспект Стачек), а в результате создается впечатление достоверности.
Имена персонажей заменены латинскими буквами, играющими роль шифра, а не означающими обезличку. Эти буквы легко сочетаются во многих случаях с именем и отчеством.
Уже говорилось, что повествование строится от лица разных персонажей – переход от одного к другому происходит неожиданно, отсутствуют абзацы, знаки препинания, граница между прямой и косвенной речью. При этом не кажется обязательной словесная игра, включающая ненормативную лексику. Да и вообще словесных экспериментов чрезмерно много для данного сравнительно небольшого текста. С другой стороны, нельзя не признать, что автору удается создать впечатление многоголосия, потока сознания и столкновения сознаний людей разных мировоззрений и возрастов.
Позволю себе не согласиться с рецензентом, определяющим книгу Букши как произведение «терапевтическое, представляющее собой индивидуальную (как на кушетке психоаналитика) переработку наследия ушедшей эпохи». Думается, что читатель воспринимает книгу не как «ностальгию по настоящему», но ценит умение автора всматриваться в прошлое, не для вынесения ему приговора, но в стремлении увидеть сильные и слабые стороны, понять смысл противоречий.
От традиционного жанра сохранилась лишь сюжетная схема. Принципиально иная стилистическая организация материала позволила современному автору по-новому подойти к изображению жизни на производстве. Пародирование системы, в составе которой живет и умирает завод, сочетается с безусловно уважительным изображением отдельных людей, вкладывающих силы и душу в свою работу, находящих смысл и радость в своей деятельности, продолжающие дело отцов, когда-то создававших завод.
16
ТЕМА 7. ЖАНРОВОЕ И СТИЛЕВОЕ МНОГООБРАЗИЕ СОВРЕМЕННОЙ ПРОЗЫ. ТИПЫ ГЕРОЕВ
Вопросы:
1.Традиционные жанры и их модификации (роман).
2.Использование устаревших жанров (пастораль, плутовской роман).
3.Популярность жанра литературной сказки.
4.Проблемы и конфликты современной прозы.
5.Литературные герои: различие жизненных позиций, авторской задачи, функции в произведении.
Характерная особенность литературы последних десятилетий ХХ века – размытость жанровых границ. Одни и те же произведения иногда называют то повестью, то романом. Критикам не приходит в голову выявлять «чистоту» жанра. В то же время о повышенном внимании именно к жанру свидетельствуют разнообразные определения, подзаголовки, к которым прибегают современные авторы.
В обозначении жанра произведений отражается направленность художественных поисков писателей. Так в прозе 90-х представлены самые разные варианты авторских определений романов: «мещанский» (Б. Кенжеев, «Иван Безуглов»), «рождественский» (Юз Алешковский, «Перстень в футляре»), «роман без сюжета» (С. Залыгин, «Свобода выбора»), «роман дальнего следования» (А. Терц, «Кошкин дом»), «роман-жи- тие» (С. Василенко, «Дурочка»), «роман-версия» (Г. Сапгир, «Сингапур»).
Слово «роман» порой прямо включается в название. Автор как бы вводит читателя в свою лабораторию. В «Романе с простатитом» А. Мелехова важны, конечно, не медицинские особенности болезни, а духовная жизнь человека, выбитого из колеи. В «Романе воспитания» Н. Горлановой и В. Букура читатель становится сопричастным к сложному миру взаимоотношений, в котором не столько дети, сколько взрослые проходят серьезную жизненную школу.
Иногда в жанровом подзаголовке акцентировано внимание на особенностях материала (В. Всеволодов, «Минлаг. Документальная повесть») или подсказывается соответствующее тексту настроение (Л. Петрушевская, «Приключения утюга и сапога. Сказочная повесть»; А. Варламов, «Дом в деревне. Повесть сердца»). Порой автор отказывается от определенности
17
иподчеркиваетсвоюнесвязанностьни сюжетом,никакими-либодругими «установками» (И. Поволоцкая, «Разновразие. Собранье пестрых глав»).
Особенности той или иной жанровой формы зависят и от специфики художественного направления, определяющего принципы подхода писателя к сюжету, героям. Для примера возьмем последние романы В. Маканина и В. Пелевина. При том что Маканин использует приемы постмодернизма, основной характер его произведений все же реалистический. «Андеграунд, или Герой нашего времени» – один из самых значительных романов 90-х гг. Его главный герой – человек, сформировавшийся в советскую эпоху, противостоящий системе (отсюда и «андеграунд»), не добившийся никаких успехов ни в быту (семья, квартира), ни в творческом плане (с машинкой не расстается до сих пор, но публиковаться не пытается). Роман строится как исследование постсоветской жизни, символом которой продолжает оставаться хоть и модернизированное, но общежитие. Инструментом в этом исследовании является прежде всего характер главного героя и тех, с кем он сталкивается по ходу сюжета.
«Generation „П“» – тоже роман, его центральный герой – человек той жепрофессии,чтоиПетровичМаканина.Однакотворческаязадачаавтора в этомромане иная – анализсовременной действительностипереключается с быта, человеческих связей на сознание и формы воздействия на него. Эта задача диктует и особенности системы персонажей. Большая часть из них – люди, заказывающие рекламу, создающие и потребляющие ее.
Пелевин обнаруживает многообразие путей влияния, особенно на «человека массы». Писатель сосредоточивает наше внимание не на уровне жизни людей, круге их интересов, социальных и нравственных проблемах, которые приходится решать. В поле зрения особенности восприятия реальности, иллюзии свободы и степень зависимости человека от воздействия системы.
Любопытно сопоставить и финалы этих романов. Маканинский Петрович упустил все шансы решить «квартирный вопрос», в конце романа мы видим его отнюдь не победителем. Однако читатель расстается с героем в убеждении (или ощущении), что тот не потерял лицо, сохранил свою индивидуальность.
Герой Пелевина, напротив, многое осознав в себе и системе, принимает условия игры. Татарский понимает, что его успех достаточно случаен, скорее всего, он не будет долгим, но сейчас он получил власть и готов ею воспользоваться. Различие обусловлено не обращением к разным
18
типам характеров, а принципиально разными задачами, решаемыми в реалистическом и постмодернистском романах.
Современные писатели порой используют жанровые формы, сложившиеся в литературе далекого прошлого, наполняя их новым содержанием, а иногда трансформируя полностью. Одним из таких жанров является пастораль. Словарное определение подчеркивает противопоставление развращенного города нравственно чистой деревне, элементы условности, стилизацию простоты и безыскусственности. Этот жанр, возникший в ХIV веке, был почти забыт к ХIХ.
Обращение писателей ХХ века к пасторали можно отчасти объяснить стремлением подчеркнуть невозможность никакой идиллии в сегодняшнем страшном мире. Таковы «современные пасторали» В. Астафьева, А. Адамовича.
Слово «пастораль» стало частью названия первой книги трилогии О. Ермакова – «Транссибирская пастораль» («Знамя», 1997, № 8). Ермаков вошел в литературу с афганской темой, и можно было ожидать, что он продолжит опыт В. Астафьева в переключении чувствительного повествования в трагедийный план. Однако Ермаков сохранил свойственное пасторали резкое неприятие городского мира. Его юный герой, вчерашний школьник Даниил Меньшиков, уезжает из Москвы – и из ненавистной ему квартиры отчима, и вообще из столицы, с ее шумом, грязью, враждебностью к отдельному человеку.
Путь героя через всю страну – это прощание с детством, не столько бегство от людей, сколько стремление разобраться в себе, почувствовать настоящий мир. Случайные встречи, разговоры, знакомства – так строится практически весь сюжет. Ни один из этих эпизодов не завершается конфликтом. Не дожидаясь осложнения ситуации, герой уходит, уезжает, чтобы продолжить свой путь, – автору, видимо, важны особенности бесконфликтного жанра.
Основнойконфликтдлягероявпереди–емупредстоитпризыввармию. Этому посвящены следующие части трилогии. А пока перед нами именно пастораль. Развитие сюжета подчинено раскрытию мира чувств героя.
Автор постоянно корректирует пасторальные настроения. Так, в самые первые минуты на берегу Байкала Даниила напоили и обокрали: «Он ехал к водам ясности, и вот все мутно, как в колхозном пруду» (с. 16). Важно, что самого героя автор подводит к вопросам, сомнениям, даже иронии. В то же время писатель акцентирует в настроении героя стремление шагнуть во взрослую жизнь, ощущение неизбежности
19
каких-то свершений. Герой не просто вырастает из рамок «пасторали», но, оставаясь в них, на глазах читателя «готовится» к участию в жизни с ее неизбежными конфликтами.
Еще один жанр литературы прошлого, возрожденный в современной прозе, – плутовской роман (Слаповский А. «День денег» // Новый мир. 1999. № 6). По определению «плутовской роман» (в европейской литературе ХVI–ХVIII вв.) повествует обычно о похождениях ловкого пройдохи, авантюриста. В нем нет сложной композиции, повествование строится как рассказ героя о своей жизни, как его воспоминание или записки.
В романе Слаповского рассказывается об одном, но до отказа насыщенном приключениями и похождениями дне из жизни трех бывших одноклассников. Поводом для первоначальной встречи героев послужило их стремление опохмелиться. Писателя, общественного деятеля и алкаша в современной жизни объединяет только пристрастие к спиртному. Цель автора – отнюдь не раскрытие злободневной проблемы всеобщего пьянства. Выпивка является лишь пружиной развертывания сюжета.
Читателю не так уж важна степень достоверности как находки пакета с большими деньгами, так и последующих «приключений» героев. Он вовлечен в игру, стал соучастником целой системы экспериментов – кого и как можно осчастливить внезапно свалившимся богатством, как найти самого достойного среди несчастных, как добро связано со злом и т. д.
Плутовским этот роман можно назвать, конечно, условно – герои предстают перед нами совсем не пройдохами, а авантюризм их очень специфичен. Однако по ходу повествования вскрываются самые многообразные варианты того, как обманывают и обманываются, надувают, «подставляют» – в семье, в бизнесе, родственники и соседи, люди частные и официальные. Все это в целом создает достаточно полную картину современной действительности.
Авторразыгрываетцелуюсериюминиспектаклей.Онсусмешкойсообщает, что, будучи периодически суеверным, пропустил тринадцатую главу; ставит в известность, что обозначенная (для хронологии) двадцать восьмая глава полностью вычеркнута, потому что было в ней еще одно угрюмо-по- каянное лирическое отступление. Традиционная стилистика плутовского романа выдержана именно в авторском повествовании – ироничном, витиеватом, с меняющимися интонациями, перебивкой настроений и тем. В рамках «плутовского романа» Слаповский создал постмодернистское произведение с вариантами развития ситуаций, биографий героев, снов.
20