Современный литературный процесс. Ч.1. Учебное пособие

потом перебрался в Болгарию, затем в Париж. Сначала был мойщиком машин, потом ночным таксистом. Параллельно с тяжелой работой учился

вСорбонне и, наконец, стал писателем. Им написано шесть романов, несколько повестей, рассказы. Уже первыми читателями-эмигрантами был отмечен замечательный стиль, умение строить сюжет. К российскому читателю Газданов пришел с большим опозданием, но по достоинству оценен и издателями (однотомники, собрание сочинений), и исследователями (конференции, статьи, диссертации), и, конечно, читателями.

Всем известно было имя Е. Замятина, но только в 1987 году впервые

вРоссии был опубликован роман «Мы». Однако прошло еще несколько лет, пока читатель узнал все многообразие творческого наследия Замятина (сказки, романы, статьи, пьесы). В середине 1990-х созданы научные центры по его изучению в Санкт-Петербурге и Тамбове.

От отдельных журнальных публикаций путь возвращения шел к книжным изданиям и собраниям сочинений Марка Алданова, Владислава Ходасевича, Георгия Иванова и многих других.

Интересен процесс возвращения писателей третьей волны эмиграции. Многие из них пришли в литературу в период «оттепели» (В. Аксенов, В. Войнович, А. Гладилин, Ю. Кузнецов и др.) через журнал «Юность», созданный в те годы. Путь возвращения зачастую осуществлялся тоже через этот журнал («Остров Крым» В. Аксенова, «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» В. Войновича). Многие из произведений писателей-эмигрантов этого поколения сначала были опубликованы на Западе («Архипелаг ГУЛАГ» А. Солженицына, «Верный Руслан» Г. Владимова, рассказы и повести С. Довлатова и др.). С середины 1980-х стали активно публиковаться на родине авторов.

Не менее важен процесс возвращения отечественному читателю неизвестных ему произведений таких писателей, как А.Платонов, М. Булгаков. В период перестройки опубликованы, наконец, романы и повести Платонова – «Чевенгур», «Котлован», «Ювенильное море», «Счастливая Москва». Узнал читатель и изъятые при обыске в 20-е годы такие вещи Булгакова, как «Собачье сердце», «Багровый остров», «Роковые яйца».

Публикации этих лет заставили по-новому посмотреть на, казалось бы, знакомых авторов. Тонкий художник Бунин предстал в роли острого едкого беспощадного публициста в «Окаянных днях». «Основоположник соцреализма» и «учитель всех писателей», – именно такую трактовку и оценку М. Горького навязывали в советские годы, – раскрылся в своих «Несвоевременных мыслях», читатель узнал о его страхе за культуру,

11

оего расхождениях с большевиками. Даже неподготовленный читатель получил повод задуматься о том, что не так все просто с оценками и Горького, да и «горлана-главаря» революции Маяковского.

Во второй половине 80-х стала возможна и публикация книг, в судьбу которых вмешивалась идеологическая система и органы НКВД. Российский читатель смог, наконец, познакомиться не только с романом Б. Пастернака «Доктор Живаго», но и оценить (уже не с позиций советской идеологии) ситуацию, связанную с присуждением Нобелевской премии и требованием к писателю отказа от нее.

СталадоступнароссийскомучитателюикнигаВ.Гроссмана«Жизньисудьба»,изъятаяприобыске.Рукописьбылатайнопереправленазарубеж,опубликованатам.В1990вышлиисборникиработ,посвященныекнигамПастернака иГроссмана,позволяющиечитателямвключитьсявполемику,выработатьсвою точку зрения. Это была серия с подзаголовком «С разных точек зрения».

Процесс возвращения включал и постепенное, но все более полное издание репрессированных писателей. Они не только были реабилитированы (для многих это состоялось еще в годы «оттепели»), но для читателей стали доступны их книги. «Самым непрочитанным поэтом» называла А. Ахматова Н. Гумилева. К середине 1990-х были изданы его стихи, работы

олитературе, пьесы. Вышел ряд исследований, посвященных творчеству.

Впериод «оттепели» в «Новом мире» был опубликован «Хранитель древностей» Ю. Домбровского, а потом еще на два десятилетия об этом писателе «забыли». Только в годы перестройки появилась его книга, написанная в ссылке, «Факультет ненужных вещей», раскрывающая изнутри суть системы и показывающая возможность противостояния личности.

Подлинным открытием на исходе советского времени оказались публикации дневников писателей. Особое место среди них принадлежит дневникам М. Пришвина. На протяжении полувека Пришвин вел свои записи без оглядки на цензуру и считал их главным в своем творчестве. С помощьюВ.Д.Пришвиной,женыписателя,онибылиподготовленыкпечати иждалисвоегочаса.Такаявозможностьпоявиласькконцу1980 х –сначала в журнале «Октябрь», потом в издательстве «Московский рабочий». На сегодняшний день вышло уже много томов, а всего их предполагается 25. В результате российский читатель узнал Пришвина не только как детского писателя и певца природы, но глубокого мыслителя, философа.

Впоследниедесятилетияизданыдневникимногихписателей,деятелей культуры, науки. Этот жанр стал одним из самых популярных («Дневники» К. Чуковского, «Запретный дневник» О. Берггольц и мн. др.).

12

Кразговоруовозвращеннойлитературенеобходимоподключитьиинформацию о публикациях многочисленных материалов, раскрывающих отношение власти к писателям, к литературе, характеризующих принципы борьбы с инакомыслием. В частности, важно отметить публикацию (и широкое обсуждение) записи Ф. Вигдоровой суда над И. Бродским. Современный читатель, для которого мало что говорят имена Ю. Даниэля и А. Синявского, может познакомиться и с их работами, и с материалами суда 1965 года в книге «Цена метафоры». Инкриминировалось авторам издание своих работ на Западе, это приравнивалось к измене родине.

Вжурнальных публикациях 1988 года вышли материалы о травле

М.Зощенко и А. Ахматовой. Читатель смог не только еще раз узнать об известном факте, но и прочувствовать, представить, как все это происходило, как не только партийные функционеры, но и писатели принимали участие в травле, в какой атмосфере приходилось жить писателям, не соответствующим идеологическим требованиям.

Вэти же годы появилась книга В. Шенталинского «Рабы свободы» – одно из первых журналистских расследований, включающих материалы из архива НКВД о допросах писателей, их признаниях и самооговорах.

Тема «Возвращенная литература» не случайно поставлена в самом начале курса «Современный литературный процесс». Новый период начался с восстановления уничтоженного, не допущенного, запрещенного. С того времени, когда происходило это восстановление и возвращение – из архивов, из пепла, из спрятанного в писательских столах и чемоданах, из опу- бликованногозаграницей,–прошлоуженеоднодесятилетие.Ноговорить отом,чтопроисходитвлитературесегоднябезучетатого,счегоначиналась современная литературная ситуация, было бы неправильно.

Задание для самостоятельной подготовки

Прочитать и сделать краткий устный анализ пяти произведений из числа «возвращенных».

ПРИМЕРЫ АНАЛИЗА:

АКТУАЛЬНОСТЬ ЗВУЧАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ 1920-Х ГОДОВ О ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ В ПОСТСОВЕТСКИЕ ГОДЫ

Вназвании отражена попытка связать написанное в 20-е годы ХХ века

среальностью постсоветской России и интерпретацией литературы тех лет в литературоведческих исследованиях 1990–2000-х гг. Актуальность темы Гражданской войны объясняется не только интересом к литературе

13

прошлого,ноисвязьюсреальнымисобытиямисовременности,втомчисле с вооруженным конфликтами между вчерашними братскими народами.

Как писал автор монографии о литературе русского зарубежья, «На протяжении многих десятков лет советская историография искажала реалии Гражданской войны» . Многие из произведений, созданные в 20-е годы, стали доступны российскому читателю только с конца 80 х. Это касается, прежде всего, произведений писателей-эмигрантов: И. Бунина, З. Гиппиус, А. Ремизова, И. Шмелева. Уточнялась и изменялась трактовка художественных образов М. Булгакова. Расширилось представление о творчестве В. Зазубрина, автора книги «Два мира», воевавшего сначала на стороне Колчака, потом в Красной армии. В 1989 году была опубликована написанная в 1923 повесть «Щепка» – о фанатике революции. В статье Г. Шленской «Палачи и жертвы» уже с позиций нашего времени рассматривается проблема, неизбежно возникающая в произведениях о революции и Гражданской войне – «о несоответствии между идеалом и реальностью, между романтическим образом революции, созданным воображением, и действительностью, которая заставляет сходить с ума от своей кровавой работы».

Открытием для читателя 90-х годов оказалось творчество младшего поколения первой волны эмиграции, в частности, Гайто Газданова, который мальчишкойучаствовалвГражданскойвойненасторонебелых.Увиденное

иперечувствованное на войне нашло отражение в романе «Вечер у Клэр». Жестокость, кровь, страдания способствуют снятию всякой романтизации

игероизации происходящего: «…наверное, до самой смерти временами я вновь буду чувствовать себя лежащим на верхней койке моего купе и вновь передосвещеннымиокнами,разомпересекающимиипространство,ивремя, замелькают повешенные, уносящиеся под белыми парусами в небытие…» (т.1, 137). Все герои Газданова, как пишет Ю. Матвеева, – «обречены возвращаться к этой войне в своих воспоминаниях, в которых навсегда запечатлелась роковая осень 1919 года, «ледяные вихри» средней России, метания бронепоезда по рельсам Таврии и Крыма» (59).

Вопубликованных спустя десятилетия после создания «Окаянных днях» И. Бунина и «Петербургских дневниках» З. Гиппиус читатель видел, прежде всего, откровенное проклятие новой власти. И вместе с тем, в трудной любви к родине в кровавую годину признается Бунин: «Если бы я эту Русь не любил, не видал, из-за чего же бы я так сходил с ума все эти годы, из-за чего страдал так беспрерывно, так люто?». На страницах дневника Бунина, как бы ни нагнетались негативные впечатления

14

от окружающего, нет-нет да и прорвется красота мира. Это может случиться в церкви, при взгляде на вечернее небо, красивую женщину, хотя «всем нам давно пора повеситься, – так мы забиты, замордованы, лишены всех прав и законов, живем в таком подлом рабстве».

Гиппиус передает чисто физическое ощущение лжи вокруг: «Как будто с дыханием в рот вливается какая-то холодная и липкая струя. Я чувствую не только ее липкость, но и особый запах, ни с чем не сравнимый». Невозможность найти адекватные слова приводит к созданию выразительного образа тишины, молчания: «Нельзя передать словами краску, запах, воздух в такие дни и минуты ожидания. Уже потому нельзя, что дни эти особенно тихи, молчаливы, никаких слов никто не говорит. Да и зачем слова? Надо ждать и слушать; надо угадать, захватить мгновение…».

Для молчаливой, ко всему притерпевшейся души найден образ – «замозолившаяся»: «Все равно, душа молчит, перетерпела, замозолилась, изверилась, разучилась надеяться. Но надеяться надо, надо, надо – иначе смерть». Замершая душа все равно живет, и именно она заставляет писать, озвучивать молчание, подниматься над всем личным.

Созвучна по остроте восприятия, по силе образов этим дневникам книга А. Ремизова «Взвихренная Русь». Ремизов создает страшный образ «Кровавой Мары», питающейся человеческими жертвами: «Кровавая Мара третье лето жрет человечье мясо, лакнула крови и пьяна… в руках ее нож – на острый нож вы, братья!». Кровь не людей только, а всей родины потрясает взгляд и мысли.

Вкниге Ремизова постоянно звучит крик души – протест, ужас от того, что происходит с его Россией, его родиной: «О, моя горемычная родина; мать моя – униженная!»; «Тяжко на разоренной земле! Родина моя! Душа изболела…». Писатель не хочет выставить себя единственным, страдающим за Россию: «…и если умом кто не понял чего, сердцем-то все почувствовали. Каждый из нас, всю твою свинцовую тяжесть, крест наш». Вся книга его, включая эпизоды, диалоги, впечатления, хронику – это не только образ вихря, но слово любви, слово веры и горького прощания: «Да, много было чудес на Руси, и каркать о ее погибели – только воздух портить!»; «Это такое проклятие – вот уж подлинное несчастье! – оставить родную всколыхнутую землю, Россию…».

В90-е годы произошло второе рождение в России писателя

И.Шмелева. В книге Шмелева «Солнце мертвых» перед читателем предстаеткартинаумираниянетолькочеловека,животных,ноисамойприроды. Эту трагическую картину освещает солнце. Но не солнце – источник

15

жизни, а «мертвое» солнце, даже если оно «смеется» – солнце, «пирующее на кладбище».

ЕслироманГаздановаинтересенчитателю,втомчислеиблагодарявпечатлениям непосредственного участника военных событий, то в «Солнце мертвых» образ России создан одним из свидетелей гибели всего живого. Этот свидетель – не злобствующий, не холодный наблюдатель, а человек, переживающий гибель старой России как глубоко личную трагедию.

Вконце перестройки стали публиковаться письма М. Пришвина сначала в журнале «Октябрь», а потом отдельными изданиями. И читатель увидел «нового» Пришвина, не укладывающегося в определение детского писателя и певца природы. Пришвин был свидетелем и революционных отголосков в русской провинции, и Гражданской войны. Судьба личности – один из сквозных мотивов в его записях: «Остается от личности кость – остальное, общее рассеивается в пространстве – вот когда настало время увидеть человека»; «И пусть составляют святцы спасения истории,

яостаюсь при своем: человека в это время держали по-свински и путь спасения был посредством свиньи». Он-то как раз считает, что главное – всегда оставаться человеком, особенно во время таких тяжких испытаний.

Вобразной системе Пришвина обращаем внимание на подчеркнутое значение для человека веры, именно ее отсутствие ведет к ощущению пустоты: «…мы были свидетелями, когда не церковная завеса, а само время треснуло, и мы жили без веры, надежды и любви сколько-то времени, – а пустота была стяжанием сильных и поиском пищи животной слабыми…». На страницах дневника замечаем постоянные попытки понять себя: «Я в плену у жизни и верчусь, как василек на полевой дороге, приставший к грязному колесу нашей русской телеги».

Не случаен и образ мирской чаши – после дневника он повторился в повести: «Мне снилось, будто душа моя сложилась чашей – мирская чаша, и все, что было в ней, выплеснули вон и налили в нее щи, и человек двадцать Исполкома – члены и писаря – деревянными ложками едят из нее». Высокий библейский образ намеренно снижен как в указании на содержимое чаши (щи), так и тем, кто и как его потребляет.

На многих страницах возникает образ родной земли, оскверненной, загаженной: «И вот родная земля, вид ее ужасный… Оплеванный, огаженный, весь измятый, изломанный, к вечеру второго дня выглянул

яна свет старого Боженьки – какая жалкая земля, изрытая оврагами, какие жалкие жилища, похожие на кучи навоза!».

16

Очень не просто складывалась издательская судьба участника Гражданской войны, репрессированного в 1937 году И. Бабеля. В постсоветские годы исследователи вновь обратились к «Конармии». Отпала необходимость приспосабливать оценки авторской позиции и образов героев, дабы представить Бабеля советским писателем. Неприятие им жестокости, убийства подчеркивается во всех работах, посвященных теме Гражданской войны в литературе 20-30-х гг. Предваряя сборник произведенийоГражданскойвойне,С.Волковпишето«невыразимойтоске»БабеляЛютова, ощущающего себя «на большой непрекращающейся панихиде».

Интересно в контексте данной работы обратиться к «Падению Даира» А. Малышкина, сюжет которого связан с Гражданской войной в Крыму. Автор принимал непосредственное участие в штурме Перекопа – он был одним из членов штаба армии. Особенность текста в том, что реальная битва представлена как фантасмагорическое столкновение «множеств»: «У красных были множества; множествами надлежало раздавить и мстительное упорство последних и хитрость культур».

Подчеркнутую стихийность, почти неуправляемость отмечаем в рассказе о продвижении войск. И здесь – не конкретные части, а массы, множества: «С севера великим походом шли города на юг; телами пробить гранитную скалу, за которой страна Даир».

Лишь пару случаев можно отметить, когда из толпы вдруг выделяет автор конкретного человека, даже называет его по имени: «Красноармеец Микешин, сидя перед пылающей печкой в волостном исполкоме, где разместился взвод, доел последнее сало, аккуратно подрезая его ножичком, обтер тряпичкой рот и, посасывая зубом, сказал товарищу, что лежал животом на полу: „Кончил, Юзефка. Ну, и сала же попалась вкусная, лихо ее забери“. И лег рядом». И уже ни с кем его не спутаешь, поскольку на нем с этого момента будет опознавательный знак – вместо истлевших обмоток он намотал на ноги красный плакат.

Писатель показывает великую по обилию крови битву. В ней трудно выделить «чистых» и «нечистых». Из общей «свалки» опять выхвачены взглядом знакомые имена и фигуры – Микешина и Юзефа: «В водовороте стоял Микешин, большой, с кроваво-красными обмотками на упорно расставленных ногах, кричал в лезущее: „Юзеф, Юзеф, где же ты? Давай друг за дружку держаться!“ …Во вселенском бреду, на земле, под ботами тысяч, лежал Юзеф – боком, поджавшись, земляной и убаюканный… или не он, может быть, а еще сотни других».

17

И даже в победном финале дан далеко не торжественный, тем более не радостный аккорд. Он вписан в «сумерки истории», озвучен как «тишина запустения». Если вначале могло показаться, что авторская задача в этой повести противоположна той, что решал Шмелев, то финал эти сомнения снимает. Да, Малышкин романтизирует Перекопскую битву, стилизуя ее под древнерусские исторические повести. Однако автор отнюдь не скрывает бесчеловечности этой кровавой схватки.

В работе Н. Лейдермана о «Кровавом карнавале» в прозе 20-х гг. произведение Малышкина рассматривается с точки зрения своеобразия жанра «поэм в прозе». При этом подход писателя к противостоянию красных и белых трактуется как «неотменимый закон природы», а стихийный путь множеств совершается как путь «к брезжущему в потемках счастью». На наш взгляд, задача Малышкина не сводится к этому.

Много спорных суждений высказывается по поводу изображения Гражданской войны в произведениях А. Фадеева и М. Шолохова, Б. Пильняка и Артема Веселого, особенностей их современного прочтения. Но и не расширяя число примеров, можно подвести итоги.

К изображению Гражданской войны обращались писатели разных мировоззренческих позиций и с различными творческими задачами. Среди них были и посылающие проклятия «окаянным дням» И. Бунин, З. Гиппиус, и красный командир А. Малышкин, и далекие от политики

А.Ремизов, М. Пришвин, и участник «белого» движения Г. Газданов. Бросаются в глаза не столько различия, сколько общность моти-

вов, акцентированных в текстах разных жанров (дневники, записки, повести): жестокость, обилие крови, душевная боль. Кровь не только людей, а всей родины потрясает взгляд и мысли. Тема жестокости перестает быть прикрепленной к кому-то конкретному – комиссарам, деревенским жителям, белым, красным. Жестока и бессмысленна сама Гражданская война, убийства мирных людей.

Длямногихавтороввосприятиеобщественнойкатастрофысвязанослич- нойтрагедией–утратойблизких,расставаниемсродиной.Одинизсквозных мотивов – судьба личности. Отметим, что ни в позиции автора-повество- вателя, ни в восприятии автобиографических героев нет ни равнодушия, ни злопыхательства. В то же время ими ощущается внутренняя потребность и общественная необходимость запечатлеть увиденное для потомков, сохранитьконкретныедеталииподробностикакважныечеловеческиедокументы.

Характерно, что многие из наблюдений и размышлений оформлены как вопросы к самим себе, к современникам, к жизни. Звучат вопросы,

18

на которые нет ответов: «Кому понадобилось все обратить в пустыню, залить кровью?». Сугубо личное почти всегда сопрягается с общезначимым, с судьбой многих, с судьбой России, кровная связь с которой стала так очевидна при расставании. Не может не поражать контраст между красотой мира и ужасом смерти. Человеческая мысль пытается понять происходящее, но нарушена всякая логика, законы природы

ивсе принципы, на которых строилась жизнь.

Вобразных системах, созданных разными авторами, соотносятся события войны с красотой окружающего мира; невиданная жестокость – и беззащитность живого. Каждый из писателей нашел свой аспект в изображении этой страшной темы.

ЗАДАЧИ СОВРЕМЕННОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ РАССКАЗОВ П. РОМАНОВА

Вопрос о трудностях интерпретации художественных текстов, как правило, встает при исследовании творчества таких писателей, как Гоголь, Чехов, Платонов. Причина – в непроявленности авторской позиции, неоднозначности сюжетных линий, несовпадении того, что и как герои говорят, с их сущностью. К числу таких писателей относится и Пантелеймон Романов. Его творческая судьба была очень непростой. С одной стороны,

в20-е годы очевидная популярность у читателей и повышенное внимание критиков. По подсчетам В. Петроченкова (1), отзывы на его произведения публиковались многократно: в 1924 году – 26 раз, в 1925 – 44,

в1926 – 52, в 1927 – 42, в 1928 – 30 и т. д. С другой стороны, преобладали

вэтих отзывах идеологические упреки и обвинения. Перевес таких оценок наблюдаем и в сборнике критических статей 1928 года, целиком посвященном П. Романову (2). Пожалуй, из всех участников сборника только В. Львов-Рогачевский и Е. Никитина отмечали некоторые особенности повествования и говорили о рассказах Романова как о художественных произведениях. Для остальных авторов важна была лишь содержательная сторона, понятая тенденциозно и односторонне. Так, С. Пакентрейгер озаглавил свою статью «Талант равнодушия». В. Полонский писал о поверхностности и упрощенности. П. Лебедев-Полянский утверждал, что такие произведения, как «Суд над пионером», – материал для белой прессы. В. Якерин делился впечатлениями, которые почему-то были,«как от слякоти». Стилистика политических обвинений чувствуется и в статье С. Ингулова «Бобчинский на Парнасе» в «Молодой гвардии» (1929, № 11).

«Возвращение» Романова российскому читателю началось уже

в80-егоды.Значимбылисамфактпубликациипослестольдолгогоперерыва

19

(сконца30-хгг.),и,конечно,интерпретацияссовершеннодругихпозиций. Средитех,ктосыгралважнуюрольввозвращенииРоманова,следуетназвать С.Никоненко.Нельзянеотдатьемудолжноеизапубликациюпроизведений Романова, и за включение архивных материалов в статьи и комментарии. Вместе с тем интерпретация текстов в этих статьях в значительной степени ещеопределяетсянеобходимостьювключенияРомановавчислоприверженцев революции и революционной системы. Этим можно объяснить такие суждения, к примеру, как «освобождение Романова от религиозных догм», мысльобочевидном«убожестве»внутреннегомира«бывшихлюдей»,вывод о стремлении Романова служить новому строю (3).

Почти одновременно с первыми публикациями на родине в 80-е гг. вышла в Нью-Йорке уже упоминавшаяся книга В. Петроченкова. Она интересна систематизацией критических отзывов и самой постановкой вопроса о творческой судьбе писателя.

Встатье 1989 г. М. Злобиной подчеркивается принципиальная значимость для понимания авторского замысла художественных принципов писателя: «Перед нами торжество искусства, прикидывавшегося безыскусным, как сама жизнь» (4).

Встатье 1991 г. И. Сушилиной интересно сопоставление современного восприятия с возможным прочтением в момент создания вещи: «То, что в рассказах писателя современникам казалось всего лишь гримасами быта, нам открывается как роковые ошибки строящейся новой жизни, пророчески увиденные писателем» (5). Подчеркнута связь будничного, мелочного с сущностным, вневременным.

Безусловно интересна сделанная А. Солженицыным попытка соотнесения произведений Романова и Платонова. Однако сопоставление лишь намечено и никак не доказывается вывод о поверхностности Романова на фоне трагедийности Платонова (6).

Уже приведенные примеры показывают, насколько сложен вопрос об интерпретации произведений Романова и как он далек от решения.

Думаю, что анализ своеобразия произведений Романова (в данном случае речь идет о рассказах) стоит начать с обращения к тому, как писатель формулировал творческие задачи. Как понимал цели и пути художника. На высказывания писателя ссылались и Никоненко, и Сушилина, но лишь в ходе развития собственных мыслей и наблюдений. Романов

вработе «Наука зрения» достаточно четко высказал свое понимание и художественного видения мира, и возможностей критических оценок

20