Собрание сочинений в десяти томах. Том шестой. Для радости нужны двое

ДЛЯ РАДОСТИ НУЖНЫ ДВОЕ

полагалось тут же сдать «компетентным органам», но без немедленной медицинской помощи он, конечно, не выживет.

Немецкая операционная сияла чистотой,

ивсе в ней было на месте, каждая мелочь под рукой. Для Александры оборудование операционной не было в новинку — точь-в-точь такое привезли из Германии в 1939 году в их московскую больницу,

иАлександра успела с ним поработать. До войны у нас с Германией были наилучшие отношения. Немцы поставляли нам точное оборудование, а мы им взамен зерно, руду, древесину... Тогда в России работало много немецких специалистов. Некоторые даже изучали наше военное дело, например, Гудериан на секретном Казанском танковом полигоне1. Стажировались немецкие врачи и в больнице Александры. В школе и в училище Сашенька учила немецкий, с тренером по акробатике, урожденной немкой Матильдой Ивановной, они иногда даже разговаривали понемецки. Перед войной немецкий язык был у нас в большой моде. Английский тогда считался бесполезным — вся техническая документация шла на немецком языке2.

Размачивая перекисью водорода присохшие к ранам бинты, глядя, как шипит перекись и как бы приподнимает белыми пузырьками марлю над ранами, Александра попыталась заговорить

1  Засылка в СССР военных из Германии носила

вконце 1920-х и начале 1930-х годов довольно массовый характер. Многие немецкие летчики учились

вЛипецке и т.п.

2  Языковая экспансия наших англо-американских союзников явилась одним из их важнейших свершений после войны — с годами немецкий язык был совсем оттеснен в международной практике английским.

121

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

с пациентом по-немецки, но тот ничего не мог ей ответить. Хотел, а из горла вырывался только клекот.

— Ладно, терпи, — привычными резкими движениями отдирая размоченные бинты, сказала ему Александра по-русски, — терпи, казак, атаманом будешь!

В операционную вошел Папиков. — Договорился. Пока побудет. Что тут у него?

Да, надо чистить. — Он прошел к раковине и стал мыть руки. — Удивительно, даже водопровод у них в порядке!

— Орднунг! — сказала Александра, осваиваясь с новым знакомым.

Вот так первым пациентом русского госпиталя на Сандомирском плацдарме стал вражеский солдат.

XX

Маленькая комната в доме Глафиры Петровны была узкая — два с половиной метра в ширину и четыре в длину, с небольшим, заплаканным от осенних дождей одинарным окошком и крохотной форточкой, открывающейся при помощи прибитой в край скользкой кожаной тесемки. До того как привезли в дом Адама, комнатку безраздельно занимала сама хозяйка, а теперь она переселилась к дочке и внуку — в большую, квадратную, четыре на четыре метра.

Кровать с голубыми железными спинками, на которой разместили Адама, стояла в углу, у дальней от окошка стены, так, чтобы, когда распахивали форточку, на него не дуло. На стене у кровати висел обычный в этих местах коврик, написанный маслом на обратной стороне клеенки. Рисовали на таких ковриках всякое, но обычно что-то тор-

122

ДЛЯ РАДОСТИ НУЖНЫ ДВОЕ

жественное или умилительное. На коврике над кроватью Адама был изображен лебедь с непропорционально длинной, причудливо изогнутой шеей, плывущий то ли по какому-то экзотическому пруду, то ли по луже, окруженной красными, желтыми, лиловыми цветками явно нездешней красоты.

Домик у Глафиры Петровны был саманный, очень теплый зимой и прохладный летом. Она, ее муж и Катерина месили глину на саманы голыми ногами и сами формовали их в дощатых формочках. Месила ту глину Глафира Петровна для мирной жизни, месила с удовольствием — она до сих пор иногда вспоминала, как продавливалась между пальцами ее ног жирная глина с соломой. Эх, как это было славно! Месила ту глину она двумя ногами, сильными, ладными, высоко подоткнув легкую холстинковую юбку, так, что белые заголенные ноги ее сияли на солнце и никакой загар не приставал к их молочной белизне, только капельки глины, разлетавшейся из-под пританцовывающих ступней.

Перед самой войной ее муж даже постелил в доме деревянные полы — в простых домах полы были земляные. Домик удался такой теплый, что на топку шло мало кизяку1, фактически до самой зимы хватало того тепла, что давала печка в большой комнате, когда на ней готовили или кипятили чай, грели воду, чтобы обиходить Адама.

Вокруг раны на голове у постояльца, которую они обнаружили в первый же день, Глафира Петровна аккуратно выстригла слипшиеся от крови волосы. Потом обработали рану самогоном и не стали перевязывать голову.

1  Кизяк — сухие лепешки из коровьего навоза с соломой.

123

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

«Нехай так подсыхает, ранка хоть и большая, но неглубокая», — решила Глафира Петровна. Рана действительно была обширная, но непроникающая, голова была не пробита, а как бы стесана тупым предметом.

Десять суток пролежал Адам, не приходя в сознание. Глафира Петровна, ее дочь Катерина и соседская девочка Ксения Половинкина все эти дни

иночи ухаживали за ним неусыпно, по очереди сменяя друг друга.

Сыну Катерины, альбиносу Ваньку, дежурства не доверяли. Ванек был мальчишка бесхитростный и не скрывал своей неприязни к найденному им же самим постояльцу. По молчаливому сговору между Глафирой Петровной, Катериной и Ксенией они и впредь ни на минуту не оставляли Ванька один на один с больным. И во все дни беспомощности Адама этот сговор ни разу не был нарушен.

Глафира Петровна протирала Адама мокрой чистой тряпицей, оторванной уголком от ее ветхой простыни, напитывала тело больного влагой. Катерине подобная процедура вообще не доверялась, а Ксения протирала только лицо Адама, шею

ипредплечья.

— И што ты яго трешь-трешь? Дырка будить! Он и так чистый — дохляк ваш! — как-то в запальчивости выкрикнул Ксении Ванек, и в его блекло-голубых глазах сверкнул нехороший огонек, в котором было все сразу: и беспомощность, и ненависть, и зависть...

— Иди, Ванечка, отсюда быстренько, — тихим, бесстрастным голосом проговорила Ксения, продолжая протирать влажной тряпицей высокий, чистый лоб Адама. — Иди, Ванечка, — повторила она чуть настойчивее, но так, как будто была лет на пятнадцать старше него. — Иди-иди...

124

ДЛЯ РАДОСТИ НУЖНЫ ДВОЕ

И Ванек убрался из дома.

Иногда Глафира Петровна смачивала водой ватку и смазывала пересохшие губы Адама. А то выжимала из ватки мелкие капельки на его зубы — она знала, как важно подавать воду по чуть-чуть, чтобы, не дай бог, не попала в дыхательное горло.

На третий день после того, как они привезли Адама из заросшего бурьяном оврага в дом, пожаловал председатель колхоза — одноногий Иван Ефремович Воробей, тот самый, что давал телегу.

Считалось, что Иван Ефремович потерял ногу

вГражданскую войну, когда доблестно воевал за красных. Хотя что было с его ногой на самом деле и за кого он воевал и воевал ли вообще, никто

впоселке не знал и знать не мог. Иван Ефремович появился здесь уже на одной ноге и обращался с костылями так ловко, как будто вырос на них.

Он прибыл в поселок в первый год нэпа и все время торговой вольницы работал фотографом на базаре — с утра до вечера, обещал своим клиентам «птичку», которая вот-вот вылетит из его фотоаппарата. А когда нэп как корова языком слизнула, Иван Ефремович быстренько свернул свое частное дело и устроился фотографом при паспортном столе поселковой милиции, а там и до загса было рукой подать...

Поглядел Иван Ефремович на беспамятного Адама и сказал Глафире Петровне:

—Парень из наших бойцов, а скорее, из офицеров — глянь, руки без мозолей, без единого даже мозолика. А раздели его догола мои архаровцы, да разве они сознаются!.. Тебе же, Глаша, совет: определись с ним, нельзя быть человеку никем и звать никак.

— Приходил он ко мне в загс с молодайкой, а вспомнить ни имя, ни фамилию, хоть убей, не

125

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

могу. Расписывала я его, Ваня, с законным браком... А все сгорело!

— Можешь не можешь, а определиться надо! — строго сказал Иван Ефремович и добавил шепотом, по-свойски: — Сама знаешь, сколько у нас... — Он не стал договаривать. Глафира Петровна поняла его без слов и вдруг хлопнула себя по лбу и выкрикнула:

— Да то братка мой, Леха!

— Ладно, артистка! — засмеялся Иван Ефремович, и его карие близко посаженные глаза, про которые острая на язык Глафира говорила, что у него «глаза кучкой», лукаво блеснули. — Братка так братка. Пойду, а то твой внучонок Ванек не удержит под уздцы мою горячую кобыленку и ускачет она вместе с таратайкой.

На одиннадцатый день Адам приоткрыл глаза

идолго смотрел в одну точку — на розовый клюв лебедя на прикроватном коврике. Посмотрел, посмотрел и опять смежил веки еще на сутки. Зато у него восстановился глотательный рефлекс,

иего стали подкармливать бульоном. Для бульона Катерина зарубила одну из трех куриц, которыми была богата их семья.

— Ничего, — вздохнула по этому поводу Глафира Петровна, — куры у нас будут, главное — парня выходить.

Еще месяц Адам пребывал в пограничном сумеречном состоянии, когда стали пробиваться в его сознание какие-то отрывочные ощущения. То это было тепло рук, которые к нему прикасались, то, как сквозь шум моря и гул какой-то неясной, обрывочной, но мелодичной музыки, стал он слышать даже отдельные слова, и не просто слышать, но и понимать их значение: «Поверни!», «Пролежни!», «Катька, не пялься!», «Ксюша, голову!»

126

ДЛЯ РАДОСТИ НУЖНЫ ДВОЕ

А потом опять наплывали гул, шум листвы под ветром, звуки далекой музыки, такой знакомой и такой недосягаемой, как белый лебедь, который время от времени проплывал над ним...

Глафира Петровна не стала играть в прятки ни со своей дочерью Катериной, ни с соседской девочкой Ксюшей. Ни даже с Ваньком. В тот же вечер, как уехал от них на подрессоренной двуколке председатель колхоза Иван Ефремович Воробей, она собрала всех в большой комнате и сказала:

— Зарубите себе на носу: сегодня я узнала по родинке, что наш постоялец — младший мой братик Леха. Я считала, что он умер в тридцать третьем у нас на Украине с голоду, а он живой...

—А где та родинка? — заинтересованно спросила Катерина.

— Где надо, там и есть. На левой ляжке, изнутри.

— Коло причинного места?! — фыркнула смешливая Катерина.

—А то не твоего ума дело! Тебе на нее пялиться ни к чему! — резко оборвала дочь Глафира Петровна.

— Эка невидаль! — хихикнула Катерина. —

Уменя так...

— Помолчи! — гаркнула Глафира Петровна. Ванек тупо смотрел перед собой, и по его

лицу никак нельзя было угадать, понял ли он что-нибудь. Заподозрил бабку во лжи или нет? В определенном смысле веснушчатое маленькое блеклоглазое лицо Ванька с белыми бровями, белыми ресницами и белыми волосами на голове представлялось совершенно замечательным: прочесть на нем можно было столько же, сколько на чистом листе бумаги.

— Ну ты у меня смотри, язык оторву! — тем

127

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

не менее, грозно взглянув на Ванька, сказала Глафира Петровна. — Так кто мне постоялец? Кто? Говори! — нависла она над внучонком.

— Та братка твой, братка, — поспешно отвечал Ванек, потому что знал, какая тяжелая рука у бабки.

— Мне брат, а тебе дед двоюродный, понял? — Понял. Дед двоюродный, — как эхо, отвечал Ванек и на всякий случай зашмыгал носом, как

будто приготавливаясь заплакать.

СКсенией было проще всего. Она выросла

всемье, хорошо подготовленной к превратностям жизни: ее отца арестовали, потом выпустили перед самой войной. А два родных дяди сгинули неизвестно где «без права переписки». Хотя Ксенина мама и бабушка старательно молчали о семейных несчастьях, девочка уже давно кое-что поняла и сделала свои выводы, смысл которых заключался в том, что в мире много враждебного и надо держать язык за зубами, а душу на замке. Слушая Глафиру Петровну, Ксения еще раз убедилась в правильности своих житейских навыков и только кивала на ее слова в знак полного и безоговорочного согласия. Щеки ее разрумянились, серые глаза заблестели, и даже пробор светло-ру- сых волос на голове стал темным. Если бы кто-то взглянул на этот ее пробор, то увидел бы воочию, что значит «покраснеть до корней волос».

Райцентр, в который занесла судьба Адама Домбровского, был ни селом, ни городом, а так — населенным пунктом на девять тысяч человек, согласно переписи населения 1940 года.

До войны здесь работали комбикормовый завод и маслобойня. Воздух в поселке был пропитан запахом подсолнечного жмыха, который прессовали в квадратные серые, маслянисто-блестящие

128

ДЛЯ РАДОСТИ НУЖНЫ ДВОЕ

пластины — сантиметра три толщиной со сторонами квадрата примерно по пятьдесят сантиметров. А под огромными навесами маслобойни до зимы лежали темно-серые горы семечек — их привозили сюда со всей округи и даже из соседних районов.

Еще были в поселке кирпичный завод, две МТС1, два колхоза2. В первые два года войны все это скукожилось и почти сошло на нет. Но, к счастью, немец так и не занял райцентр, и постепенно все в нем стало восстанавливаться, возвращаться в строй. Жили и работали в поселке в основном старики и старухи, дети, а главное, женщины, незамужние, вдовые или те, что еще ждали весточек с фронта, твердо надеясь на победу.

Поскольку домик загса со всеми его бумажками сгорел дотла, Глафире Петровне выделили комнатку в паспортном столе райотдела милиции. На обзаведение дали письменный стол, стул и темнозеленый стальной сейф с двумя литыми ключами. Большой сейф, очень тяжелый, как было сказано о нем в накладной: «несгораемый шкаф насыпной, вес 302 кг».

Загс существовал в поселке потому, что здесь был райцентр со всеми необходимыми району службами. Тем более что почти половина жителей имела паспорта, как и полагалось тогда служащим и рабочим. Паспортов не было в те годы только у военнослужащих, заключенных и колхозников3.

1  МТС — машинно-тракторная станция. Такие станции существовали отдельно от колхозов, чтобы у тех не было собственных средств производства.

2  Колхозы — коллективные хозяйства крестьян, организованные на добровольно-принудительной основе.

3  Колхозник мог получить справку о своем существовании де-юре только у председателя колхоза. С этой справкой уходили в армию, вербовались на великие стройки социализма, уезжали на учебу. Одним

129

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Когда Глафира Петровна получила из областного центра под расписку чистые бланки документов и заперла их в свой зеленый сейф, душа ее стала томиться какой-то неясной отвагой. Раз, другой, третий она вынимала из сейфа чистый бланк метрики, и ее так и подмывало взять

изаполнить своим круглым, красивым почерком тот зеленоватый бланк на толстой бумаге, ту метрику, и пришлепнуть вверху штампик «дубликат», а внизу поставить свою подпись и скрепить печатью. Печать, слава богу, осталась цела — не зря она хранила ее дома в красной коробочке. То, что сохранилась печать, играло очень большую роль. Печать в данном случае была, как знамя, вынесенное с поля боя.

Когда она в четвертый раз вынула из сейфа чистый бланк метрики, то все свершилось само собой, как бы помимо ее воли. Метрику она заполнила на имя Серебряного Алексея Петровича,

иштампик поставила и печать, и расписалась честь честью. Будь что будет!

Под горячую руку договорилась Глафира Петровна и с начальником паспортного стола, чтобы выдали найденному «братке» паспорт. Потом вдруг до нее дошло: какой же паспорт без фотографии? Тут снова пригодился Иван Ефремович Воробей. Как только Адам стал почаще открывать глаза, они его щелкнули. Получилось нормально, только глаза у «братки» вышли какие-то неживые. Но для дела это не имело значения.

— Нормально! Все вылупляются, как с перепугу, — сказал Иван Ефремович, отдавая ей фотографии. — Сойдет!

Исошло... Таким образом, еще находящийся

словом, сбегали в город, где и оседали уже как полноправные граждане СССР.

130