Русская кампания Наполеона и Франция историко-антропологическое измерение
.pdf
1812
э п о х а
САРАтовСкий НАциоНАльНый иССледовАтельСкий гоСудАРСтвеННый уНивеРСитет имеНи Н. г. ЧеРНышевСкого
А. А. Постникова
Русская
кампания
Наполеона и Франция:
историкоантропологическое измерение
РОССПЭН
Москва
2022
УДК 94(47).072.5 ББК 63.3(2)47
П63
Издание подготовлено при поддержке Российского научного фонда (РНФ), проект № 20-18-00113
«Человек на войне: антропология военной истории Наполеоновской эпохи»
Рецензенты:
доктор исторических наук, профессор В. Н. Земцов доктор исторических наук, профессор А. В. Чудинов
Идея проекта «Эпоха 1812» А. К. Сорокин
Постникова А. А.
П63 Русская кампания Наполеона и Франция: историко-антро- пологическое измерение / А. А. Постникова. – М. : Политическая энциклопедия, 2022. – 199 с. – (Эпоха 1812).
ISBN 978-5-8243-2484-6
Книга посвящена исследованию процесса формирования представлений французов о русской кампании 1812 г. На основе широкого круга источников, в том числе впервые вводимых в научный оборот, автор попыталась выявить особенности восприятия событий современниками, участниками военных действий против России, а также определить траекторию последующей трансформации образов этих событий в представлении французского общества. Исследование осуществлено в русле традиций военно-исторической антропологии.
Книга адресована специалистам и всем, кто интересуется зарубежной и отечественной историей.
УДК 94(47).072.5 ББК 63.3(2)47
ISBN 978-5-8243-2484-6 |
© Постникова А. А., 2022 |
|
© Политическая энциклопедия, 2022 |
ВВедение
Идея этой книги зародилась еще в 2010 г. во время нашего путешествия с Александром Михайловичем Архиповым, замечательным знатоком событий, произошедших на Березине в ноябре 1812 г. Во время официальных мероприятий, посвященных годовщине битвы, мы стали свидетелями любопытной сцены: французские туристы, оказавшиеся возле памятника Великой армии, спонтанно, казалось, на одном дыхании, запели «Марсельезу». Это произошло отнюдь не «по сценарию» и зримо контрастировало с четко регламентированной церемонией, которая была организована возле памятника русской армии. Французы, осознавая это или нет, явили своим пением «Марсельезы» пример «живой», эмоциональной памяти о своем прошлом.
Проблематика исторической памяти и исторической политики приобрела в последние годы актуальность на всех уровнях – личностном, семейном, групповом, национальном и межгосударственном. При этом особую роль в плане формирования и поддержания национальной идентичности традиционно играл и играет дискурс войны. Так, и для Франции на протяжении многих лет память о войнах Наполеона зримо служила (а возможно, и продолжает служить) ключевым фактором процесса национальной консолидации.
Центральное место в этой героической, но и трагической эпопее занимает война 1812 г., или, как ее называют во Франции, русская кампания Наполеона. Претерпев моменты «забвения» и «вспоминания» в памяти французов, сегодня в связи с недавно отгремевшими юбилеями событий Первой империи эта война стала объектом особенно пристального внимания и предметом оживленных дискуссий. В сущности, юбилейные мероприятия только оживили в сознании французской нации давно уже сконструированные мифы, став своеобразным индикатором живучести национальных традиций и показав одновременно всю сложность, а иногда и невозможность достижения научного и общественного компромисса.
Современные образы прошлого тесно связаны с теми представлениями, которые запечатлели участники событий на страницах дневников и воспоминаний. С течением времени произошла определенная дифференциация элементов когда-то единого образа, балансирующего между «розовой» и «черной» легендой о Наполеоне и
его эпохе. В моменты, когда связь с прошлым ослабевала или настоящее не отвечало ожиданиям общества, возникала необходимость вернуться в то, что мы называем историей, для обретения более устойчивой перспективы на будущее. В этой связи представляется, что выявление особенностей трансформации образа русской кампании под воздействием разнообразных факторов в представлении участников тех событий и последующей исторической памяти Франции на протяжении двухсот лет является чрезвычайно важной задачей.
Используя уже принятые в науке понятия «историческая антропология», «историческая политика», «политика памяти», «историческая память», мы исходим из того, что образ прошлого эволюционировал в разных формах, проявляя себя в дневниках и мемуарах участников событий, в исторических исследованиях, периодической печати, художественных произведениях, музейных выставках и экспозициях.
Принципиальным методологическим моментом является принятие того факта, что память о прошлом не следует рассматривать как абсолютно цельную. Скорее, можно говорить о поколенческих памятях, в рамках которых существовали и существуют параллельные, нередко противостоящие друг другу представления.
Автор приносит глубочайшую благодарность Российскому научному фонду, предоставившему возможность собрать значительный объем материала; коллегам по Уральскому государственному педагогическому университету; сотрудникам Российского государственного исторического архива, Национальной библиотеки Франции, Исторической службы министерства обороны Франции, Архива министерства иностранных дел Франции; моим коллегам, изучающим 1812 г., историю Франции и проблемы политики памяти, В.Н. Земцову, А.В. Чудинову, В.М. Безотосному, А.В. Гладышеву, О.С. Поршневой, А.И. Попову, С.Н. Хомченко, а также безвременно ушедшему от нас А.М. Архипову.
ГлАВА 1 нАПолеоноВскАя эПохА
В Военно-исторической АнтроПолоГии: методолоГия и историоГрАфия
Мировое пространство последних лет оказалось заполнено непрекращающимися столкновениями многочисленных и разнообразных носителей исторической памяти, что обусловило кризис традиционной модели национальной идентичности. В центре этих столкновений оказался образ войны, превратившийся в главный инструмент конструирования настоящего и будущего. Именно дискурс войны для многих государств и народов стал основой формирования и упрочения национальной идентичности. В этой связи в рамках методологических исследований, посвященных военно-исторической антропологии, все большую актуальность приобретает вопрос о закономерностях и формах «преодоления травматического прошлого». Эта проблема и оказалась в центре внимания французской науки в контексте осмысления событий наполеоновской эпохи.
1.1.мемориальные исследования между памятью
изабвением: многообразие интерпретаций или кризис постмодернистской парадигмы?
На протяжении многих лет в гуманитарных науках не умолкает спор вокруг проблем интерпретации образов войны в национальной и транснациональной памяти, что с неизбежностью порождает многообразные варианты транслирования прошлого. Полагаем необходимым осветить современные методологические дискуссии в изучении военных конфликтов для дальнейшего определения роли истории наполеоновской эпохи во французских исследованиях.
На современном этапе новое звучание мемориальные исследования приобрели в связи с формированием транснациональных рамок памяти в виде «политики покаяния», актуализировав вопросы противопоставления триумфа и трагедии, забвения и вспоминания.
В начале XXI в. эти методологические дискуссии стали неотъемлемой частью исторических, социологических, психологических исследований, порождая все больше вопросов, сомнений и многообра-
5
зие подходов. Как отметил один из основателей концепции исторической памяти П. Нора: «…то, что концепцию, которую я создал в 70-е годы для истории Франции, начали использовать в исторических исследованиях во всем мире, стало для меня неожиданностью. Я на это никак не рассчитывал»1. Через несколько лет, в очередной раз обратившись к влиянию собственной концепции на мировую науку, он призвал историков «вернуться в архивы»2.
Так называемый «бум памяти», кризис которого на современном этапе становится все более очевидным, начал зарождаться в рамках методологических экспериментов Школы «Анналов». Представители данного направления, французские историки, впервые обратились к проблеме изменчивости представлений о прошлом, сделав объектом своих исследований ментальные стереотипы, исторические мифы, процессы их трансформации и формирования. Так, предполагаемый концепт «исторической памяти» к событиям прошлого применил в 1970-е гг. представитель третьего поколения Школы «Анналов» Ж. Дюби, опубликовав монографию «Бувинское воскресенье», ознаменовавшую рождение новой методологии исторического познания3.
Историк соединил событийную историю и память о сражении, уделив особое внимание тому, как современники интерпретировали событие, порождая мифы, ставшие основой национальной памяти. Дюби в своем исследовании очень тонко продемонстрировал, что история события – это иллюзия, а историк исследует только память.
Идея ученого, сформулированная на основе исторических источников, в итоге привела к созданию новой методологии, названной «исторической памятью». Впервые попытался осмыслить базовые основы данного направления П. Нора, создав концепцию «Мест памяти», в рамках которой он провел четкую границу между историей и памятью4. Вдохновившись исследованием Дюби, Нора заявил, что воспоминания современников, участников события создают память, а последующие поколения конструируют историю о нем. Когда событие утрачивает свое влияние на общество, «внутренне не переживается» им, оно переформатируется в «место памяти», превращаясь в некий «символический ритуал», зависимый от внешней поддержки
1 Нора П. Историки поняли, что законы – опасная вещь // Новое литературное обозрение. 2002. № 3.
2 Nora Р. L’Autre bataille de Bouvines. Р., 2005.
3 Duby G. Le Dimanche de Bouvines. Р., 1973.
4 Nora P. Between Memory and History: Les Lieux de Mémoire // Memory and Counter-Memory. 1989. P. 7–24.
6
со стороны государства. Каждый этап трансформации, по мнению историка, от «памяти» к «истории», а затем к «месту памяти» сопровождается кризисом национальной идентичности, который вытесняет одно событие и возводит на пьедестал другое.
Концепция П. Нора вызвала оживленную дискуссию во французской науке по поводу соотношения истории и памяти. К слову сказать, Дюби, который невольно запустил этот процесс, в этом споре не принял участия – он продолжил «наслаждаться историей». Не устоял от вмешательства в методологические споры другой представитель Школы «Анналов» Ж. Ле Гофф: «Историков сегодня все больше интересует связь между историей и памятью», – заявил он1. Вступив в дискуссию с Нора, ученый предположил, что невозможно определить границу между историей и памятью, так как современность влияет на интерпретацию прошлого: «Историк – это субъект времени, в котором он живет. Интерес к прошлому – это иллюзия настоящего»2. Ле Гофф отрицал объективность прошлого, характеризуя его как «сумрачное, независимое от нас», считая, что память, даже неосознанно, воздействует на историю.
Помимо дискуссии о соотношении истории и памяти, эпоха постмодерна поставила еще ряд важных вопросов применительно к проблеме интерпретации прошлого: роль забвения в трансформации памяти, соотношение трагедии и триумфа в национальном и транснациональном пространстве. На постановку этих вопросов повлияла не только деятельность французских историков, но и осмысление травматического опыта Второй мировой войны. Трагедия как элемент памяти и забвения стала популярной темой в дискурсе коммеморативных практик, затмив образ триумфа и проблему соотношения истории и памяти.
Одну из главных ролей в осмыслении культа трагедии сыграли философ Х. Арендт и историк Р. Козеллек, современники Второй мировой войны. Арендт, будучи еврейкой, была вынуждена эмигрировать из Германии, став «жертвой нацистского режима», а Козеллек служил в немецкой армии в годы войны. Удивительно, что, несмотря на различия в их судьбах, им оказались присущи схожие размышления о памяти-трагедии. Арендт в своем освещении судебного процесса над сотрудником гестапо А. Эйхманом в Иерусалиме обратила внимание на субъективное использование памяти о Холокосте в политике конструирования национальной идентичности молодого государства, предрекая опасность инструментализации истории и «ба-
1 Le Goff J. History and memory. N. Y., 1992. Р. 13. 2 Ibidem.
7
нальности зла»1. Арендт, в то время подвергшаяся критике за подобные идеи, призывала не к политике «покаяния», а к «прощению» как форме «преодоления травмы».
Несколько лет спустя Козеллек во многом разделил взгляды Арендт на процесс виктимизации. После окончания войны он тяжело переживал «травму», в причинении которой принял непосредственное участие. В итоге размышления о «негативной памяти», тесно связанные с его жизненным опытом, стали основой исследований ученого по методологии исторической науки2.
Ключевым лейтмотивом его теории стал процесс «забывания» событий, которые невозможно оправдать с точки зрения законов справедливости. В итоге, по мнению ученого, главным элементом коллективной памяти становится виктимизация как способ самооправдания и забывания иных аспектов прошлого. Так, Козеллек выражал возмущение меморализацией жертв Холокоста, считая, что «траур не делится» и «всегда нужно помнить о всех жертвах и не забывать об убийцах». «Изобретение ритуалов, церемоний» как способа самооправдания он считал попыткой вытеснения события из пространства памяти. Тем самым, по мнению историка, культ жертв, выраженный в «местах памяти», – это инструмент государственной политики по самооправданию, который в итоге убивает память. В то же время Козеллек придавал огромное значение процессу коллективного «преодоления травмы» без государственного вмешательства как формирующего национальную идентичность в большей степени, чем память о победе.
Исследования историка предопределили последующие дискуссии в гуманитарных науках, связанные с проблемой забвения, вспоминания, памяти о трагедии и победе. Важной вехой стало исследование философа П. Рикёра «Память, история, забвение», в котором он во многом подтвердил размышления Козеллека, противопоставив память и забвение3. По мнению философа, память – «живая система», а превращение образа прошлого в «ритуалы» приводит к забвению. Рикёр определил переходный этап между забвением и памятью, который он обозначил термином «горизонт», своего рода умиротворенной памятью, моментом, когда стихают дискуссии, проходит «боль» и образ события перевоплощается в «символические ритуалы». Так, то, что П. Нора назвал «местом памяти», Козеллек и Рикёр
1 Арендт Х. Банальность зла. М., 2008.
2 Koselleck R. Critique and Crisis: Enlightenment and the Pathogenesis of Modern Society. Cambridge, 1988.
3 Рикёр П. Память, история, забвение. М., 2004.
8
обозначили как забвение. В отличие от предыдущих теорий Рикёр представил процесс перехода от памяти к забвению закономерным, а не целенаправленным актом коллективного забывания или кризисом идентичности.
Подверг критике концепцию П. Рикёра антрополог М. Оже, заявив, что забвение – это необходимый этап функционирования памяти1. Ученый выделил несколько форм забвения: «возвращение», «пауза», «новое начало». В итоге после прохождения «событием» этих этапов создается «новый ритуал», который в большей степени связан с настоящим, чем с прошлым. Однако, по мнению Оже, тесная идеологическая связь с современностью позволяет событиям сохранять актуальность, быть памятными для общества.
Именно дискуссия о соотношении памяти и забвения стала важным элементом в дальнейшем развитии мемориальных исследований2. Значимый вклад в осмысление забвения как сложного феномена трансформации памяти внесли социолог П. Коннертон и историк А. Ассман. Их внимание притягивает процесс сосуществования образа прошлого в категории памяти и забвения, в национальном и транснациональном пространствах. Ученые отвергли дихотомию между памятью и забвением, продемонстрировав динамику этих процессов с их различными институциями и фазами.
Основываясь на предположении, что забывание не является противоположностью вспоминания или празднования, П. Коннертон выделил семь форм забвения: стирание, предписанное упущение, структурная амнезия, аннулирование, устаревание, оскорбленная тишина3. Автор отметил разные факторы, под воздействием которых забвение переходит из одной формы в другую, сделав вывод, что этот процесс не влечет за собой абсолютную потерю памяти. Однако Коннертон отрицает существование категорий «истории» и «памяти», считая, что коммеморативные практики могут существовать лишь в формах забвения либо же в церемониях как явлениях «соци- ально-традиционной» памяти4.
1 Augé M. Pour une anthropologie des mondes contemporains. Р., 1997.
2 См.: Brockmeier J. Remembering and Forgetting: Narrative as Cultural Memory // Culture & Psychology. 2002. № 8(1). P. 23 – 35.
3 Connerton Р. Seven Types of Forgetting // Memory Studies. 2008 (стирание – самая жестокая форма, свойственная тоталитарным режимам; предписанное забвение отличается от стирания тем, что совершается в интересах всего общества; структурная амнезия – дефицит информации; устаревание – отсутствие необходимости в актуализации прошлого; униженное молчание – вина, стыд).
4 Бенн С. Одежды Клио. М., 2011.
9
Исследование разных форм забвения продолжила А. Ассман в работе «Забвение истории – одержимость историей»1. В отличие от Коннертона она считает, что функциональная память общества освобождена от забвения и включает гораздо больше форм выражения, а не только церемонии: «Канон является функциональной памятью общества, которая должна осваиваться каждым поколением заново. Канон присваивает определенным артефактам, личностям или историческим событиям особую ценность и ориентирующую значимость для будущего»2. Предполагая, что событие переходит из памяти в забвение, она выделяет особый уровень, в котором происходит фильтрация общественных представлений, назвав его «архив».
Учитывая, что забывание лишь временно стирает событие из памяти, Ассман так же, как и Коннертон выделяет несколько форм забвения. Однако по сравнению со своим предшественником ученый считает, что процесс забывания может привести к зарождению новой формы памяти об историческом событии.
Дискурсивный поворот в направлении изучения забвения вызвал интерес в науке к проблеме травмы в исторической памяти. Еще Козеллек отметил, что в современную эпоху индивидуальная память стремится предать травму забвению, а коллективная – возводит ее на пьедестал3. Так, одним из первых обратился к процессу перехода травмы в коллективную транснациональную память историк Д. Уинтер на примере образа Великой войны. Автор неоднократно выражал свою солидарность с процессом конструирования общеевропейской памяти о жертвах как инструментом формирования пацифистского мышления4. В свою очередь Ассман на примере памяти о Холокосте отметила разрушительность виктимизации на транснациональном уровне как процесса вытеснениях иных аспектов событий Второй мировой войны и размывания национальной идентичности5.
Культ «травмы» в методологических исследованиях актуализировал образ поражения как процесса «примирения с прошлым» на национальном и общеевропейском уровне в трудах историков. Историк Ф. Кардини, обратившись к «культуре поражения», проанализиро-
1 Ассман А. Забвение истории – одержимость историей. М., 2019. 2 Там же.
3 Koselleck R. Op. cit.
4 Winter J. Sites of Memory, Sites of Mourning: The Great War in European cultural history. Cambridge, 1995.
5 Ассман А. Длинная тень прошлого. Мемориальная культура и историческая политика. М., 2014.
10