Русская кампания Наполеона и Франция историко-антропологическое измерение

вал «травму» как основной мотив в необходимости установления справедливости, которая, в свою очередь, становится инструментом национальной консолидации1. Кардини во многом подтвердил, что образ трагедии существует в коллективной памяти намного дольше, чем победа, которая переходит в «символические церемонии», подвергаясь забвению.

После данного исследования понятие «культура поражения» стало общепринятым в исторической науке. Немецкий историк В. Шивельбуш использовал этот термин для названия своей монографии, посвященной теоретическим аспектам исторической памяти о войнах. Будучи солидарным с Кардини, он утверждает, что переживание нацией травмы поражения приводит к «стремлению помнить»2. Однако автор отметил, что эта форма памяти связана не с «установлением справедливости», а с «изобретением новой альтернативной реальности», оправдывающей ожидания нации.

Шивельбуш выразил мысль о том, что этот процесс «изобретения мифа» становится основой переосмысления пути развития государства и оказывает более консолидирующее влияние на нацию, чем память о победах: «Поражение очищает нацию, в то время как победа ослепляет победителя, приводит в действие противостоящие силы и готовит его падение»3. Однако, по мнению историка, траектория развития памяти о травме может также создать некую «ловушку» для общества и государства, так как чувство вины постоянно требует компенсации в виде проведения церемоний или в развязывании очередной войны.

Дискурс травмы привел к необходимости исследовать процесс памяти и забвения в сознании людей, ставших жертвами войны и террора. Социологи, заинтересовавшись подобным научным аспектом, на основе эмпирических исследований проанализировали представления участников недавних трагических событий4. Ученые пришли к выводу о сложности и индивидуальности процесса забвения травматических событий в сознании жертв. В своем стремлении пережить травму или чувство вины они, как правило, неосознанно создают миф, содержащий элементы «воображаемого». Во многом

1 Cardini F. La Culture de la guerre. P., 1992.

2 Schivelbusch W. The Culture of Defeat: On National Trauma, Mourning, and Recovery. N. Y., 2013.

3 Ibid. P. 52.

4 Rogers K., Leydesdorff S., Dawson G. Trauma: Life Stories of Survivors. L., 2004; Dawson G. Making Peace with the Past? Memories, Trauma and the Irish Troubles. L., 2007.

11

эти исследования подтвердили утверждение предшествующих ученых о том, что воспоминания жертв войны еще более мифологичны, чем труды историков.

Очевидно, что исследования механизмов «забвения» в науке сводятся к процессу трансформации «индивидуальной скорби в публичную» и, как правило, противопоставляются триумфу. Попытка объединить две парадигмы «победы» и «поражения» была сделана британскими историками на примере памяти о Великой войне и Второй мировой войне1.

Историки проанализировали разные формы памяти на конкретном историческом материале, начиная от общественных торжеств, организуемых государствами, личных воспоминаний переживших войну и заканчивая образом, который транслируется в коллективной памяти. Совершенно справедливо авторы отметили, что процесс виктимизации привел к тому, что «социальные группы, пережившие травму, стали требовать публичного признания за собой статуса жертвы»2. В связи с чем, по мнению авторов, церемонии, посвященные войнам, превратились также в акт «коллективного покаяния».

Всвою очередь на примере Великобритании историки пришли к выводу, что образ победы продолжает существовать в национальной коллективной памяти, а культ траура – всего лишь иллюзия европейской политики3. В связи с этим обратившись к концепции Уинтера, историки не приняли его отрицания национальной специфики памяти, считая, что образ прошлого – это результат более сложного процесса, существующий между национальной и транснациональной памятью4. Так, на примере Великобритании они продемонстрировали вариант «компромиссной памяти», существующей между общеевропейскими и национальными коммеморативными практиками.

Всвою очередь вслед за Ассман процесс общеевропейской виктимизации прошлого эти историки сочли разрушительным для исторической политики.

Впоследние годы в науке усиленно подвергается критике процесс конструирования транснациональной общеевропейской памяти на основе травмы5. Исследователи рассматривают его не только как

1 Commemorating War: The Politics of Memory. L., 2004.

2 Ibid. P. 3.

3 Ibid. P. 7.

4 Ibidem.

5 См.: Nascimento Araújo M., Sepúlveda dos Santos M. History, Memory and Forgetting: Political Implications // Revista Critica de Ciencias Sociales. 2009. № 4. Р. 12–137.

12

разрушительное действие исторической политики, но и как стремление некоторых государств, используя культ жертв, «расширить мнемоническое видение Единой Европы»1. В итоге по мнению социолога М. Малксоу, в коллективной памяти, которая не стремится к глубокому осмыслению процесса виктимизации, сформировалась аксиома: «Быть европейцем – значит быть жертвой войны, тоталитарного режима»2. Транснациональную память о травме историк считает не явлением «коллективного покаяния», а «мнемонической безопасностью», вызванной необходимостью поддерживать дипломатические отношения между государствами Евросоюза3.

По мнению ученого, «мнемоническая безопасность», существующая только в интересах государства, а не общества, таит в себе опасные предзнаменования национализма: «Попытки изобрести общее прошлое, как правило, только провоцируют появление более жестоких различий между нациями»4. Выход из «методологической и исторической ловушки памяти» она видит в исследовании трансформации образов исторических событий в представлении различных наций, заявляя, что транснациональная память – это политический миф.

Интересно, что концепция транснациональной памяти появилась в британской науке, когда Великобритания находилась в поиске пути в процессе европейской интеграции, и ее отрицание на современном этапе также свойственно этому государству. Возможно, что сегодня отказ принять общеевропейскую память связан со стремлением британцев в очередной раз подчеркнуть инаковость своего пути, отличного от Евросоюза, вернувшись к изучению национальной памяти. В этом случае мы вновь встречаем осознанное или неосознанное воздействие государства уже на сферу методологических исследований.

В целом на современном этапе сама концепция исторической памяти подвергается критике и серьезным сомнениям в ее обоснованности. Все большее число ученых заявляет, что мы недостаточно глубоко проанализировали процессы трансформации этого феномена применительно к отдельным событиям и нациям, чтобы быть гото-

1 Malksoo M. The Memory Politics of Becoming European: The East European Subalterns and the Collective Memory of Europe // European Journal of International Relations. 2009. № 8. Р. 28–59.

2 Ibid. P. 32.

3 Malksoo M. Memory must be defended: Beyond the politics of mnemonical security. L., 2015.

4 Ibid. P. 34.

13

вым выйти на уровень методологического осмысления общеевропейской памяти1. Очевидно, что исследование теоретических аспектов мемориальной культуры в последние годы значительно опережало их апробирование применительно к анализу исторических событий, породив тем самым определенный диссонанс в научно-обоснован- ных выводах. В связи с этим все большую актуальность приобретает призыв П. Нора «обратиться к архивам» и вернуться к «простоте методологических законов» Ж. Дюби. Возможно, пройденный постмодернистский цикл осмысления феномена исторической памяти подтверждает, что методология, сформированная на конкретном историческом материале, обладает большей устойчивостью, чем та, которая рождена в оторванных от конкретной реальности прошлого дискуссиях?

Как бы то ни было, рождение многих концепций в гуманитарных науках в последние десятилетия, несмотря на всю их спорность, поставило перед будущими поколениями ряд вопросов, решение которых обусловит продолжение научных дискуссий и, возможно, будет способствовать осмыслению их применительно к конкретным событиям. Отметим некоторые из этих вариантов: соотношение памяти и забвения; роль «символических ритуалов и церемоний» в коммеморативных практиках общества и государства; является ли трансформация памяти закономерным процессом или же целенаправленным актом исторической политики; каковы главные факторы, влияющие на переформатирование образа прошлого?

На фоне великого многообразия терминов и подходов, предложенных в рамках дискуссий об исторической памяти, нельзя не заметить некоторое сходство в высказанных мнениях применительно к отдельным методологическим проблемам. Как уже отмечалось, историки постепенно пришли к согласию, что транснациональная память – это иллюзия, созданная в рамках исторической политики, это акт неприятия ответственности за прошлое, рожденный исключительно в целях «мнемонической безопасности». Очевидно также, что большинство историков склоняются к мнению о том, что память о трагедии в большей степени оказывает объединяющее влияние на общество, чем память о триумфе. Наконец, сам процесс формирования многообразных концепций исторической памяти, факторы, влияющие на его трансформацию – все это уже становится мемориальной культурой европейского общества.

1 Канштайнер В. Поиск смысла в воспоминаниях: методологическая критика исследований коллективной памяти // URL: https://urokiistorii.ru/ article/52227; Gilbert A. Bock M. Entre lieux et memoire. Ottawa, 2009.

14

Так, процесс конструирования «транснациональной памяти» во многом обусловил актуальность образов трагедии наполеоновской эпохи во французских историко-антропологических исследованиях,

очем и пойдет далее речь.

1.2.наполеоновская эпоха в военно-исторической антропологии современной франции

Историческая наука и образ Наполеона во Франции на протяжении многих лет определяют вектор национального развития, являясь неотъемлемой частью политического пространства1. Стремление историков сохранить память о Наполеоне как национальном символе привело к известному конфликту французского правительства и ученых в 2005 г. В год юбилея Аустерлица президент Ж. Ширак, руководствуясь политикой мультикультурализма, решил отказаться от юбилейных церемоний, посвященных французской победе. В результате действия правительства были подвергнуты критике со стороны историков, от лица которых выступили П. Нора и Э. Ле Руа Ладюри.

1 Чудинов А.В. 200-летие Египетского похода Наполеона Бонапарта: история неудачной коммеморации // Электронный научно-образователь- ный журнал «История». Т. 9. Вып. 10(74). 2018; Промыслов Н.В. Наполеоновская эпоха в фокусе антропологического подхода. Размышления над новыми книгами // Электронный научно-образовательный журнал «История».

Т.11. Вып. 4(90). 2020; Гладышев А.В. Формирование исторической памяти: школьные учебники и Французская революция // История и историческая память. Вып. 2. Саратов, 2010; Он же. Конструирование памяти: можно ли забыть Наполеона, но помнить о Монопотаме // История и историческая память. Вып. 3. Саратов, 2011; Он же. Казаки во Франции в 1814 г.: образ и коллективная память // Уральский исторический вестник. 2014. № 4(45); Он же. Антропологический поворот в военной истории // Диалог со временем.

Т.59. 2017; Он же. 200-летний юбилей событий Большой европейской войны 1812–1815 годов: Российский вариант // История и историческая память: Межвуз. сб. науч. тр. / под ред. А.В. Гладышева, С.А. Мезина. Саратов: Сарат. гос. ун-т, 2016; Он же. Ватерлоо как место памяти: мемориально-музейный ландшафт и политика преодоления прошлого // Историческая память и культурные символы национальной идентичности: Материалы междунар. науч. конф. (Пятигорск, 18–20 октября 2017 г.). Ставрополь; Пятигорск, 2017; Он же. Великие сражения в исторической памяти, или Почему машут кулаками после драки? // История и историческая память: Межвуз. сб. науч. тр. / под ред. А.В. Гладышева. Саратов: Сарат. гос. ун-т, 2018; Forrest A. Russia, the Moscow Campaign and the Making of the Napoleonic Legend // Электронный научно-образовательный журнал «История». Т. 11. Вып. 4(90). 2020.

15

«Забытый Наполеон – ампутированная история»1, – провозгласили в своем обращении к правительству ученые. Этот сюжет ярко продемонстрировал, что во Франции к началу XXI в. наполеоновская эпоха еще не подверглась процессу кристаллизации в «места памяти», вызывая и двести лет спустя неоднозначные и противоречивые оценки. Эта дискуссия актуализировала необходимость антропологических исследований применительно к событиям наполеоновской эпохи.

Первые исследования в сфере военно-исторической антропологии были связаны с осмыслением образа Наполеона в рамках политического дискурса. Французские исследователи в своих методологических экспериментах связывали интерпретацию войн и внутренней политики с трансформацией образа самого императора во времени.

Одним из главных основоположников направления исторической антропологии применительно к наполеоновской эпохе считается Н. Петито. В 1999 г. она опубликовала книгу «Мифологизация Наполеона в истории», в которой проанализировала трансформацию «наполеоновской легенды» в памяти французов2. Солидаризируясь с исследовательской концепцией Ж. Дюби, сформулированной им в монографии «Бувинское воскресенье», историк проанализировала механизмы формирования образа императора в представлении его современников. Автор пришла к выводу, что формирование легенды об императоре и его победах стало результатом целенаправленной пропаганды самого Наполеона, отголоски которой еще долгое время определяли сознание поколения, вдохновленного его образом.

По сути, именно эти носители памяти об императоре и заложили основу своеобразного процесса «обратимости» героизации наполеоновской эпохи в период Июльской монархии и в годы Второй империи. По мнению автора, поражение во франко-прусской войне не привело к забвению образа Наполеона в представлении французов, породив множество аналогий Седана с Ватерлоо. Получалось, что именно трагическое настоящее в наибольшей степени способствовало романтизации ушедшей эпохи европейской гегемонии Франции. В завершающей главе своего исследования историк обратилась к образу Наполеона в представлении современных ей французов, придя к выводу, что в начале XXI в. император в большей степени стал памятен как инициатор процессов европейской интеграции, а его сра-

1 Polémique autour des célébrations du bicentenaire de la bataille d’Austerlitz // Le Mondе. 2005. 3 décembre.

2 Petiteau N. Napoléon de la mythologie à l’histoire. P., 1999.

16

жения, связанные с войной в Европе, оказались в тени коллективной памяти.

Исследование Н. Петито открыло совершенно новый подход к изучению Первой империи. Вслед за ней А. Журдан проанализировала процесс конструирования образа императора в сознании его современников3. На основе глубокого анализа официальной пропаганды, периодической печати и карикатур она раскрыла механизмы и методы создания «имиджа» власти. Однако в отличие от Петито Журдан считает, что целенаправленное формирование лидером своего собственного образа в глазах современников приводит при смене власти к сокрушительному обрушению созданных им идеалов и конструированию «анти-мифа».

В начале XXI в. внимание французских историков оказалось привлечено к истокам формирования современной «наполеоновской легенды». Этому, в частности, была посвящена монография С. Азарезинга4. Опираясь не только на исторические исследования, воспоминания участников, периодическую печать, но и на элементы повседневной жизни французов, автор проследил формирование «наполеоновского мифа» и его превращение в мощную основу всей политической культуры XIX в. Историк, установив взаимосвязь между целенаправленным конструированием образа политической власти и его репрезентацией в общественном сознании, постарался ответить на вопрос, почему увлечение французами Наполеоном оказалось настолько устойчивым.

Процесс поиска истоков в конструировании образа императора связан также и с появлением многочисленных трудов, посвященных репрезентации его образа в искусстве Империи. Именно этой проблеме посвятил свою монографию «Империя муз. Наполеон, искусство и литература» Ж.К. Бонне5. Автор, проанализировав политику Наполеона в области живописи, музыки и театров, определил роль искусства в конструировании культа императора. Кроме того, историк рассмотрел проблему взаимовлияния власти и творчества в процессе конструирования идеологии Империи. Этот труд отразил общий рост интереса науки к культурным аспектам формирования образа власти.

Продолжил исследование тематики искусства Первой империи

Д.Шалу6. Автор, рассмотрев историю оперы в период правления

1 Jourdan A. Mythes et légendes de Napoléon. Toulouse, 2004. 4 Hazareesingh S. La légende de Napoléon. P., 2005.

5 Bonnet J.C. L’Empire des Muses. Napoléon, les Arts et les Lettres. P., 2004.

6 Chaillou D. Napoléon et l’Opéra. La politique sur scène – 1810–1815. P., 2004.

17

Наполеона на примере Королевской академии музыки, продемонстрировал, каким образом музыкальное творчество способствовало репрезентации власти Наполеона. По мнению историка, эта цель достигалась путем установления жесткой цензуры над репертуаром оперы, а также с помощью назначения доверенных лиц на ключевые посты театральной администрации. В целом, как пишет Шалу, музыкальное искусство было призвано вызывать в общественном сознании некие аналогии образа Наполеона с императорами Древнего Рима.

Продолжая тематику развития военно-исторической антропологии наполеоновской эпохи во французской историографии, невозможно не упомянуть книгу «Наполеон на экране» Д. Шантеранна1. Автор проанализировал 700 художественных фильмов и 300 документальных передач, которые внушают зрителям чувство зачарованности императором. Монография интересна тем, что помимо характеристики черт образа Наполеона в художественном кино, автор рассмотрел жизнь режиссеров и актеров этих лент и отметил причины, которые побудили их представить «императора на экране». Историк, в сущности, продемонстрировал, каким образом эпоха повлияла на особенности конструирования образа Наполеона.

В преддверии юбилея провозглашения Первой империи, в Музее Армии в Париже прошел коллоквиум под названием «Наполеон, Стендаль и романтики: армия, война, победа». Главная тема, обсуждавшаяся на встрече историков, была посвящена интерпретации наполеоновской легенды в творчестве писателей, современников империи – О. де Бальзака, Стендаля, Ш. Нодье и др. Подводя итоги конференции, докладчики отметили решающую роль художественной литературы в трансформации наполеоновской легенды в сознании французского общества.

Некоторые итоги исследования проблем символики власти и исторической антропологии наполеоновской эпохи были подведены на конференции «Наполеон и Европа» в 2005 г.2 Историки в рамках докладов обратились к сопоставлению образа Наполеона с образами предшествовавших ему и следовавших за ним правителей Франции. В результате исследователи провели определенные аналогии между образом Наполеона I и образами Карла Великого, Людовика XIV, Наполеона III и, наконец, Ш. де Голля.

Интересным исследовательским опытом стала попытка Ж. Будона вписать образ Наполеона в символику политической власти современной Франции в монографии с оригинальным названием

1 Chanteranne D. Napoleon à l’écran. P., 2003.

2 Napoléon et l’Europe / ed. par T. Lentz. P., 2005.

18

«Новые одежды императора»1. Это исследование в очередной раз продемонстрировало значимость образа Наполеона в рамках национальной памяти французов. Будон начал свое повествование с описания торжеств по случаю юбилея со дня рождения императора в период правления президента Ж. Помпиду. Эти мероприятия, по мнению историка, в очередной раз оживили героический образ Наполеона в памяти французов. С этого времени, как пишет автор, правители Франции вслед за Помпиду начинают отождествлять свои действия с политикой императора, что стало считаться многими французскими политиками залогом успеха и что, в свою очередь, обеспечило долговечность мифа о Наполеоне.

Как видим, в большинстве упомянутых исследований основной акцент был сделан на анализе методов исторической антропологии, воздействовавших на формирование образа Наполеона. Может даже создаться впечатление, что трансформация образа императора напрямую воздействовала на изменение представлений о его битвах. Однако ряд трудов современных французских историков продемонстрировал, что в определенные моменты истории эти процессы не пересекались, а иногда даже противостояли друг другу.

В преддверии 200-летних юбилеев военных кампаний Наполеона французская наука проявила заметный интерес к осмыслению образов этих битв в представлении французов. Так, в 2012 г. французские ученые сосредоточились на изучении событий русского похода, о котором во Франции продолжают помнить как о героическом и в то же время трагическом событии. Во французской исторической науке появились в это время достаточно заметные исследования, посвященные русской кампании. Так, Будон обратился к исследованию этой войны, как с событийной стороны, так и в рамках военно-исто- рической антропологии2. Остановившись на описании главных сражений 1812 г., историк пришел к выводу, что основой для формирования французской версии русской кампании как «моральной победы» стали изначальные интерпретации самих участников событий3.

В этом же году к проблематике исторической антропологии применительно к русской кампании обратилась и М. П. Рей. Свою монографию «Невероятная трагедия» она как раз и начала с описания образов французской памяти этой войны, убедительно заявив, что для французов наиболее вспоминаемым событием стало полное трагизма «Великое отступление», в то время как для русских – Бородино,

1 Boudon J.O. Les habits neufs de Napoléon. P., 2009.

2 Boudon J.O. Napoléon et la campagne de Russie 1812. P., 2012. Р. 5. 3 Ibid. P. 215.

19

символ защиты национальной чести1. Однако на причинах столь разных вариантов формирования «мемориальной культуры» двух стран автор решила не останавливаться.

Впоследнее время французскую науку в рамках исследования проблем исторической памяти особенно стал привлекать феномен восприятия военных поражений. Так, в 2014 г. историк Ж.Л. Педон посвятил свое исследование кампании 1814 г., результатом которой стала оккупация Франции2. Обратившись к причинам, вызвавшим его интерес к подобному сюжету, автор пояснил: «Несмотря на то что кампания 1814 года связана с трагической для Франции оккупацией, она интересна тем, что привела к формированию устной традиции, мест памяти, разнообразных представлений об иной культуре, возникших в результате межнационального диалога»3. Исследование стало отличаться тем, что автор соединил событийную историю, сюжеты межкультурного взаимодействия в период оккупации и образы памяти, которые способствовали формированию устоявшихся стереотипов о кампании. В целом Педон с точки зрения тотальной истории попытался проанализировать процесс формирования мемориальной культуры Франции о событиях 1814 г.

В2015 г., в продолжении исследования памяти о травмах, французские ученые сосредоточили внимание на интерпретации образа Ватерлоо в общественном сознании. «Фонд Наполеона» организовал представительный международный семинар, в рамках которого историки обсудили особенности формирования британской и французской традиций в восприятии и интерпретации этой битвы4.

Обратившись к французской версии сражения, они отметили, что

ссамого начала, под влиянием общественного дискурса, стремящегося преодолеть травму поражения, образ битвы стал интерпретироваться не только как трагедия, но и как событие, связанное с проявлением высочайшего героизма французских солдат5. По мнению многих авторов, формированию образа Ватерлоо как героического эпизода в истории Франции во многом способствовал тот факт, что в политическом дискурсе периода Реставрации поражение целиком

1 Rey M.-P. L’effroyable tragédie: une nouvelle histoire de la campagne de Russie. P., 2012. Р. 143. (Русское издание: Рэй М.-П. Страшная трагедия. Новый взгляд на 1812 год. М., 2015.)

2 Peudon J.L. La campagne de 1814 récit et lieux de mémoire: Le jugement de Clausewitz. Р., 2014.

3 Ibid. P. 8.

4 La bataille de Waterloo: symbole de victoire, de défait et lieu de mémoire. P., 2015.

5 Ibid. P. 11.

20