Сорока-воровка. Повести и рассказы

СОРОКА-ВОРОВКА

и мысли в Женеве, как и на всех точках земного шара, где история; еще делается... – Опираясь на свою живую стену, Фази, наконец почувствовал, что стена холоднее...

что она не так плотна и не так сплошно поддерживает его... Он: годы старался не верить, но вот там... тут ропот – или хуже – равнодушие. И, уязвленный своими, гладиатор-вождь обернулся назад с раздраженным лицом... «Кто бунтует против прежнего агитатора? Неужели он?..» Укоряющая, печальная тень Альберта Галера сумрачно качала головой и указывала с упреком на работников, как будто говоря – «они не твои больше». Галер был суровый проповедник, Фази боялся его социальных идей и гнал его... гнал до гробовой доски, – в могиле он вырос и окреп. Теперь наступило утро его дня, солнце Фази садилось.

Старый боец не оробел, он снова ринулся вперед, но силы бить на две стороны не хватило, и он бил зря. Нанося удары консерваторам, он в то же время хотел левой рукой держать за горло «гидру» социализма – на таком противоестественном раздвоении нельзя было надолго удержаться.

Действительно, Швейцария, Женева – микрокосмы. Разве в моем беглом рассказе не вся современная драма человеческого развития с 1789 года до нынешнего дня? Не все ее действующие элементы?

Радикальная партия раскололась на две партии – без всякого повода. Одна часть бросила старого вождя, другая несла его с криком на прежних щитах. Земля терялась под их ногами, и озлобление росло. Возле огороженного поля для травли ходили безучастные работники, – у старых племянников явились свои племянники. Новый

171

Александр ГЕРЦЕН

бой не имел для них смысла, она не верили ни тем, ни другим. Оставленные противники вцепились друг другу в волосы. С этих пор, то есть с начала шестидесятых годов, озлобление борющихся партий приняло форму периодического членовредительства. Женевцы пользуются каждым общественным делом, чтоб почистить друг другу предместья. Labourer les faubourgs – гениальное женевское выражение, не уступающее гоголевскому «съездить под никитки». После каждых выборов победители и побежденные ходят татуированные, как ирокезы; у кого синий глаз, у кого ссадина на лбу, у кого нос отделан под грушу. Столько мышечного усердия и фонарей ни одна страна не приносит на алтарь отечества – как цивическая весь Кальвина.

Нигде в мире не занимаются с такой рьяностью и так часто выборами, как в Женеве; месяцы прежде – только об них и говорят, месяцы после – только об них и спорят. Отчасти это происходит от чрезвычайной важности, которую женевцы им придают. Консерваторы и радикалы, не согласные ни в чем, согласны в огромном значении Женевы в всемирном хозяйстве и развитии. Для одних это Рим «очищенного протестантизма», для других – исправляющий должность Парижа во время его тяжкой умственной болезни и горькой доли. Женевцы уверены, что как весь мир, чтоб знать время, смотрит на женевские часы, так все политические партии смотрят на них самих. Как же им не заниматься после этого – денно и нощно – выборами; они выбирают некоторым образом не только за кантон, но и за вселенную.

Запершись на ключ и спустивши сторы, конспирируют на тощий желудок консерваторы в пользу старого

172

СОРОКА-ВОРОВКА

порядка вещей, соображая подкупы подешевле и даровые влияния – в виду будущей подачи голосов. Конспирируют и радикалы, заперши свою дверь тоже на ключ, но не е внутренней стороны, а снаружи; lа democraiie permanente et militante1 конспирирует не натощак, а на абсент и кирш – она шумит в душных кофейнях, самоотверженно морщась от невозможного пива и не смея заикнуться об этом, потому что хозяин – не только радикал, а голос, власть и центр.

Всущности, все это делается бескорыстно. Ни «ficelle»2, ни радикалов – сущность дел не заботит, они занимаются торжеством общих мест и победой или поражением частных лиц. Остальное, то есть вся реальность жизни, администрации – опускается как мелочь... А иногда и так, что радикалы делают консервативное дело, а консерваторы радикальное.

Это удовлетворение политической гимнастикой подорвало старые радикальные и либеральные партии. Новые люди потеряли интерес к их препинаниям. Да и как было его не потерять?

Впятнадцать лет радикального владычества в Женеве ее законодатели не коснулись до целого ряда готи- чески-патриархальных узаконений, пропитанных крепостничеством и неуважением к самым элементарным правам лица.

Чтоб убедиться в этом, не угодно ли взглянуть на текст «книжонок» или permis de sejour3, выдаваемых

1 Непрерывно действующая в воинствующая демократия (фр.).

2 Хитрый, продувной человек, политический интриган (фр.); здесь имеются в виду консерваторы.

3 Видов на жительство (фр.).

173

Александр ГЕРЦЕН

всем иностранцам и в том числе швейцарцам других кантонов. Каждый «не женевец» безапелляционно отдан во власть, того часовщика, которому на ту минуту вверен полицейский хронометр. Он может иностранца выслать за дурное поведение. Законодателям не пришло даже в голову определить, что такое дурное поведение; для кальвиниста, например, ходить в католическую церковь – самое скверное поведение. Далее штрафы за просроченные дни, поборы за житье в Женеве – сверх всякого рода поборов за дом, мастерскую, за то и се. Вот тебе и post tenebras lux!

Я указал, например, одному из старых правительственных радикалов унизительный текст, который жег мне руки.

–Все это или совсем не исполняется, или on fait semblant1.

–Что же, вы это храните как приятный сувенир – и вам это было не гадко?

–Если б вы знала, сколько мы выбросили старого хла-

ма.

–Чего же было жалеть остальной?..

–Вы знаете наше положение – особенно какое оно было после тысяча восемьсот сорок восьмого... Франция, Австрия, Пруссия.

–Это другое дело – стало быть, вам было нужно, нравилось иметь в ваших руках – знаете – такую... единую власть...

–Что же, мы злоупотребляли ей?

–Не знаю, вероятно, что да. Знаете, что вы эдак из приличия бы ввели в дело высылки суд присяжных. Если

1 Здесь: делают вид, что исполняют (фр.).

174

СОРОКА-ВОРОВКА

двенадцать женевцев, которых иностранец не знает, приговорят выслать, высылайте. Все ж лучше, чем один часовщик.

–А вы думаете, что мы до вас об этом не думали?

–За чем же дело стало?

–Если б мы остались у власти...

–Ничего бы не сделали... С тысяча восемьсот сорок шестого было довольно времени...

«Думали – да не отменили». О Селифан, Селифан... по крайней мере, ты сам удивлялся, что, видевши необходимость починить колесо, ты не сказал об этом!

Долею в этом холодном пренебрежении к ближнему и

вэтой черствой неприхотливости опять-таки следы бизы и Кальвина. В угловатости и бесцеремонности женевца есть непременно что-то чисто архипротестантское, пережившее религию. Фази, составляющий яркое исключение, старался украсить пуританский фон... полинялыми французскими обоями с двусмысленными картинками, из-за которых все-таки так и торчат постные кости. Пасторская нетерпимость и скучные тексты заменились скучными общими местами и юридическими сентенциями... Церковь без украшений, демократия без равенства, женщины без красоты, пиво без вкуса, или, хуже, – с прескверным вкусом – все сведено на простую несложность, которая идет человеку, пуще всего спасающему душу. Самый разврат в Женеве до того прост, до того сведен на крайне необходимое, что больше отстращивает, чем привлекает. «Ты, мол, греши, коли надобно, но не наслаждайся, единое наслаждение там, где тело оканчивается и дух на воле».

От этого происходят удивительные контрасты. Полуповрежденная Лозанна считает театр грехом и никак

175

Александр ГЕРЦЕН

не дает деньги на возобновление погорелой онеры... и все неповрежденные в ней только и мечтают о постройке нового театра. Театр занимает воображение – отвлекает от последних новостей Библии и от болтовни праздношатающихся и вольнопрактикующих пасторов. В Женеве два театра, но они до того наводнены элементом простой камелии и элементом voyou1, что солидные мужчины и особенно женщины (не из иностранок) без крайней необходимости их не посещают.

Зато если есть какое послабление и распущение – по поводу французской близости и пены, прибиваемой к ее границам, есть и полиция. Женева любит круто распорядиться. Куда остальным кантонам, с своими допотопными жандармами, в киверах, напоминающих картины войн 1814 и баварские каски времен фельдмаршала Вреде... Стоит эдакий увалень – стоит да вдруг от скуки или как спросонья спрашивает у гуляющего: «Фо бапье»2 и готов сдуру вести аu poste3, где ему же и достанется за это.

Женевский жандарм разит Парижем, это уже отчасти sergent de ville4, охотник своего дела. Чтоб это увидеть, не нужно въезжать в город, а достаточно приехать в женевский амбаркадер5 – с швейцарской стороны. После итальянской учтивости и простоты в других кантонах – перед вами круто раскрывается преддверие Фран-

1 Оборванца (фр. арго).

2 Искаженное произношение, с фр.: «Vos papiers» – «Ваши документы»

3 В полицейский участок (фр.).

4 Полицейский (фр.).

5 Железнодорожная платформа (от фр. embarcadere)

176

СОРОКА-ВОРОВКА

ции – страны регламентации, администрации, надзора, опеки, предупреждения, внушения. Кондукторы и сторожа железной дороги наглазно превращаются в самодержавных приставов, вагонных тюремщиков я прежде всего в ваших личных врагов а строгих начальников, с которыми говорить а рассуждать не советую.

Франция так нахлороформизировала собою Женеву, что она и из почувствует сначала операции de Fаnnеxioa1. Хотя и найдется меньшинство, которое наделает в желудке галльского кита хлопот не меньше Ионы... но Франция – не кит: что ею проглочено, то она не скоро выбросит.

Не страшно ли, что первый человек, который хотел предать Женеву французам, был сам Кальвин. Найдя, впрочем, что в случае нужды а. в Женеве можно зажарить еретика Серве, он примирился с независимостью республиканской веса.

1868–1869

1 Аннексии (фр.).

ДОЛГ ПРЕЖДЕ ВСЕГО

Я считал бы себя преступным, если б не исполнил и в сей настоящий год священного долга моего и не принес бы Вашему превосходительству наиусерднейшего поздравления с наступающим высокоторжественным праздником

I

За воротами

Сыну Михаила Степановича Столыгина было лет четырнадцать… Но с этого начать невозможно; для того, чтоб принять участие в сыне, надобно узнать отца, надобно сколько-нибудь узнать почтенное и доблестное семейство Столыгиных. Мне даже хотелось бы основательно познакомить читателей моих с ним, но не знаю, как лучше приняться.

Мне приходило в голову начать с исторических преданий их знаменитого рода. Я хотел слегка упомянуть, как Трифон Столыгин успел в две недели три раза присягнуть, раз Владиславу, раз Тушинскому вору, раз не помню кому, – и всем изменил; я хотел описать их богатые достояния, их села, в которых церкви были пышно украшены благочестивыми и смиренными приношениями помещиков, повидимому, не столь смиренных в светских отношениях, что доказывали полуразвалившиеся, кривые, худо крытые и подпертые шестами избы; но, боясь утомить внимание ваше, я скромно решаюсь начать не дальше как за воротами большого московского дома Михаила Степановича Столыгина, что на Яузе. Ограда около

178

СОРОКА-ВОРОВКА

дома каменная, вороты толстого дерева, с одной стороны калитка истинная, с другой ложная, для симметрии, в ней вставлена доска, на доске сидит обтерханный старик, повидимому, нищий. Старик этот, впрочем, не был нищий, а дворник Михаила Степановича.

Пятьдесят второй год пошел с тех пор, как красивый русый юноша Ефимка вышел в первый раз за эти вороты с метлою в руках и горькими слезами на глазах. Дядя Михаила Степановича, объезжая свои поместья, привез его из Симбирска, не потому, что ему особенно нужен был мальчик, а так, ему понравился добрый вид Ефимки, он и решился устроить его судьбу. Устроил он ее прочно, как видите. Ефимка мел юношей, мел с пробивающимся усом, мел с обкладистой бородой, мел с проседью, мел совсем седой и теперь метет с пожелтевшей бородой, с ногами, которые подгибаются, с глазами, которые плохо видят. Одно сберег он от юности – название Ефимки; впрочем, страннее этого патриархального названия было то, что он действительно не развился в Ефимы. По мере того как он свыкался с своей одинокой жизнию, по мере того как страсть к двору и к улице у него делалась сильнее

идоходила до того, что он вставал раза два, три ночью и осматривал двор с пытливым любопытством собаки, несмотря на то, что вороты были заперты и две настоящих собаки спущены с цепи, – в нем пропадала и живость

иразвязность, круг его понятий становился уже и уже, мысли смутнее, тусклее. Раз, лет за двадцать до нашего рассказа, ему взошла в голову дурь – жениться на кучеровой дочери; она была и не прочь, но барин сказал, что это вздор, что он с ума сошел, с какой стати ему жениться, – тем дело и кончилось. Ефимка потосковал, никому

179

Александр ГЕРЦЕН

не говорил о том ни слова и стал попивать. К старости он сделался кротким, тихим зверем, страдавшим от холода и от боли в пояснице, веселившимся от сивухи и нюхательного табаку, который ему поставлял соседний лавочник за то, чтоб он мел улицу перед лавочкой. Других сильных страстей у него не было, если мы не примем за страсть его безусловной послушливости всем, кто хотел приказывать, и безграничного страха перед Михаилом Степановичем.

Нельзя сказать, чтобы сношения Ефимки с Михаилом Степановичем были особенно часты или важны; они ограничивались строгими выговорами, сопряженными с сильными угрозами, за то, что мостовая портится, за то, что тротуарные столбы гниют, за то, что за них зацепляются телеги и сани; Ефимка чувствовал свою вину и со вздохом поминал то блаженное время, когда улиц не мостили и тротуаров не чинили по очень простой причине, – потому что их не было.

Сношение другого рода, более приятное и торжественное, повторялось всякий год один раз. В Светлое воскресение вся дворня приходила христосоваться с барином. Причем Михайло Степанович, обыкновенно угрюмый и раздраженный, менял гнев на милость и дарил своих слуг ласковым словом – отчасти в предупреждение других подарков «А помнишь, – говорил ежегодно Михайло Степанович Ефимке, обтирая губы после христосованья, – помнишь, как ты меня возил на салазках и делал снеговую гору?» Сердце прыгало от радости у старика при этих словах, и он торопился отвечать: «Как же, батюшка, кормилец ты наш, мне-то не помнить, оно ведь еще при покойном дядюшке вашей милости, при Льве Степановиче, было, помню, вот словно вчера». – «Ну, оно

180