Африканский дневник

АФРИКАНСКИЙ ДНЕВНИК

вый вечер сухими песками; они заедают глаза уже в марте, когда, пережарясь, полянки – лысеют песками; зажаренный будешь в апреле, а в мае вспылаешь как листик бумажки; и кучечку пепла развеет – июнь.

*

Наклоненная Ася над твердым картоном: а перед нею Али, ставший темно-кофейного цвета; когда мы приехали, бледно-кофеен был он; сесби, рыбий разинутый рот, из которого точит миндаль лепестки, точно капли, в колено Али; оскаливший окрестности диск дозирует от ужаса красным кусочком – из кактуса: краюшком, точкою, искрою; – нет ничего: убежал! Светозарятся зори в лазури: как красные щеки объятого гневом лица – все бока всех домов! Забледнеют они просерением злости; сорвутся окрестности, лягут клочками огней, из кафе – на пылимую площадь; вся тьма оплотнеет, как камень; на площади будет лежать чер- но-желтый ковер, точно кожа громадного ящера.

*

В юности я изучал Шопенгауера; мне начинали казаться все вещи: идеями; так и теперь; полосатою шкурою зебры шла ночь, укрывая свой лик: полосатою шкурою зебры.

*

Сахара есть воля Тунисии: домики: садики, цветики, – мир представлений.

*

Два цвета себя дополняют; и вот: черноцветием кроется житель Марокко; снежайше бурнусами веют Ту-

101

Андрей БЕЛЫЙ

нис и Алжир; и меж ними – вся гамма оттенков: зеленых, лиловых и синих, и желтых, и красных, как «пря» представлений.

Здесь, в дюнах песчаного моря, заводятся темными блохами берберы, коричневея борьбою с белейшим арабом; и искрами давних ударов на камне стены высекая всю радугу красок.

Четыре ступени идей протянули свой мост: различимы четыре культуры; во-первых: культура Берберии – черная, черно-коричнево-серая; в коричневеющей почве копается темно-коричневый бербер в коричнево-сером своем капюшоне, с которого кисточка курится красно- коричнево-кирпичным цветом; коричневы дуги и шашки орнаментов; этот коричневый цвет перегаром чернеет – в Марокко; откуда коричневый цвет? Белый светоч взметнул пыль веков, прокраснев, пробурев, прокоричневев, все же сквозь них высвечивается краскою.

А вторую культуру синит, зеленит арабеска Туниса: откуда она?

Белый свет залетевшей культуры сквозит землистою темою; синятся прозрачные светы во тьме; так арабством пестрят берберийские быты.

Оранжево-желтыми красками брызжется берберство в светлые стяги арабов на юге.

Белеет бурнус Кайруана, как призрак, как отзвук великого света огромной культуры, здесь вспыхнувшей, здесь же погасшей.

*

Не верю в радесские роскоши я: прохожу, согнув спину, к… Али; в черно-сером плаще истомился Али, истребив все бисквиты и выпив весь чай…

102

АФРИКАНСКИЙ ДНЕВНИК

– Ну, довольно, – советую Асе, – а то истомился он, бедный…

Заплакала палица бархатным басом «там-тама»; как каменным шаром, кидается в сумрак она – из окна освещенной кофейни; а в грубые ругани рухнувших звуков (и бухнувших гудов, и ухнувших дудок) какая-то гоготливая дудочка кряхчет, кудахчет, как курица; вот и мосье Epinat нам пришел предложить посмотреть… на египетских музыкантов.

Пошли.

*

На помосте противный слащавец, почти еще юноша, весь в притираниях плясал danse de ventre и – вращал непристойно ходившим меж ног животом, перетянутым шарфом, кидая в пространство гортанные страстности:

–Что он такое кричит?

–Непристойные гадости, – сплюнул мосье Epinat хладнокровно и просто.

Арабы дрожали, впиваясь глазами, нестройно стараясь подтягивать: гадостям; Ася дернула; и – показала налево: на нас разверзался огромный, весь рыбий какойто, как яшмовый камень, из век вылезающий глаз; безучастный араб, обладатель раздутого глаза, другим наблюдал, как и все, за ходившим меж ног животом развращенного юноши:

–Что это? – дернул рукою мосье Epinat я.

–Последствия.

–?

–Вредной болезни.

Каир 911 года.

АЛИ ДЖАЛЮЛИ

Мавританское здание с пестрым подъездом, с живой, с поющей водою в саду, с антилопами:

–Чей это дом?

–Джалюли.

*

Среброствольная роща оливок; над нею – заря; величавый старик, опираясь на палку, плывет на зарю; в ветерок заплескал бирюзовый отлив гондуры; незапятнанно чистый бурнус за плечом шевелит своим краем под белой повязкой, отчетливо сжавшей чечью, под которой умнейшие очи впиваются в зори; и чешутся ветром седины в атласы сквозных, нежно-розовых прорезей;1 тихо проходит в оливки…

–Чья рощица? Снова ответ:

–Джалюли…

*

Из поющего птицами сада пестреют колонки, блестят изразцы; антилопа метается в клетке испуганным рогом:

–«Чей сад?»

–«Джалюли»…

*

Кто такой? Или, верней, – что такое? Быть может, не имя, а форма ответа, «киф-киф» или «емши»?

1 Гондура на груди у араба имеет часто длинный вырез, сквозь который видно нечто вроде жилета.

104

АФРИКАНСКИЙ ДНЕВНИК

–Кто такой Джалюли?

–Вы не знаете? Бейский министр; был он первым в Тунисии; умер уже с месяц: настроил в Радесе дома, накупил себе рощи оливок, сады разводил; и вот – умер.

*

Люблю старика в бирюзовой, сквозной гондуре; «бирюзовым арабом» зовем его с Асей; о нем я писал уже; он – наша склонность; при встрече и он дозирает внимательно нас:

–Кто тот гордый старик? – раз Ася спросила у М. Epinat.

–Джалюли…

–Но он умер…

–То умер министр; это брат его, старый Али Джалюли; тут – история целая, вроде как сказка – и он усмехнулся.

–Вчера еще вот он был беден, у нас занимал, – не без гордости вновь усмехнулся М. Epinat, а сегодня – богач: Джалюли был бездетен; громадная часть состояния ныне Али и детей его.

–Так почему же покойный министр допускал, чтобы брат его бедствовал…

–Сам же Али виноват; он – не брал ничего: от детей

иот брата.

–?

–Его-то ведь дети – каиды; один – кайруанский; другой – каид Сфакса; он смолоду сам был каидом; он сам был бы первым министром у бея, который его уважал, да… пришлось вот бежать ему: он укрывался в Сицилии; земли и деньги его отобрали в казну.

105

ЗНАКОМСТВО С АЛИ ДЖАЛЮЛИ

Уже перед самым отъездом и мы познакомились с милым Али Джалюли; мы вернулись с полей, пробираясь по площади; перед «Bureau de Tabac», заболтавши с М. Epinat, Джалюли опустил снеговейную бороду в шелесты розовой прорези в бирюзовом отливе хитона, склоняясь тюрбаном; и – пальцами тер переносицу носа; а просини ясных, ласкающих, благожелательных глаз устремились на нас; он М. Epinat показал головой в нашу сторону, что-то спросил; и М. Epinat нас окликнул:

–Monsieur Bougayеff, – так меня называл, – вы хотите пойти побеседовать с нами в «Bureau»: вот Али Джалюли очень хочет спросить вас о чем-то.

Подходим: знакомимся; входим в табачную лавочку; чем-то польщенная очень Madame Rebeyrole переводит цветистые речи Али:

–Я вас знаю давно, – говорил мне Али; поднимая синеющий взгляд и играя точеными пальцами с белой лопастью… – знаю давно: мы видимся часто на наших прогулках.

Стараюсь и я быть цветистым:

– И мы знаем вас: мы справлялись про вас у

М.Epinat.

–Как и я – величаво кивает Али, – и прекрасно: мы знаем друг друга; теперь – познакомимся; вам же могу быть полезен я знанием мест и людей; я вам дам адреса, указания, справки, надеюсь, вы будете здесь разъезжать, посещая местечки Тунисии; вам адреса пригодятся.

107

Андрей БЕЛЫЙ

–Мы – тронуты: жаль, что должны мы уехать.

–Как? Как? Уезжаете? – брови Али поднялись удивленно, – не нравится вам в нашей бедной Тунисии? Вам неудобно в Радесе?

Напротив: прекрасные эти места удержали нас дольше, чем следует; мы бы должны жить эту весну в Италии, а вот теперь отплываем в Египет.

–Надеюсь, вы скоро вернетесь из странствий или из дальней России: в наш скромный Радес.

–К сожалению, может быть, мы не вернемся, но всем мы расскажем, какие цветут миндали здесь, как воздух Радеса целебен, какие достойные люди живут здесь; и наши друзья, вероятно, приедут сюда.

Тут Али Джалюли, наклонив седины, помолчал; и, отчетливо вскинувши бледный, высокий свой лоб, произнес величаво он возглас, который не сразу обдумал:

–Да будет судьбой освещен их приход.

Так напыщенно мы говорили за кофе, которым старик Джалюли пожелал угостить нас; прощаясь, он нас пригласил к себе в дом; приглашая меня, он оказывал честь мне (мужчины не вхожи к женатым); Али Джалюли в этом смысле, быть может, как житель Сицилии, некогда уж не считался с обычаем; вот он, любезно простившись, поплыл тиховейно к закату; и вот бирюзовый отлив голубой гондуры колебался по ветру чуть-чуть; колебались, легчая, белейшие складки бурнуса; и в розовый шелк опадали пушистые пряди сребрейших седин.

Больше я не увидел его.

108

АФРИКАНСКИЙ ДНЕВНИК

*

Ася – видела; я – задержался в Тунисе в назначенный день, покупая билеты до Мальты; описываю посещение Али со слов Аси: –

–в назначенный час, взяв Madame Ребейроль переводчицей, Ася пошла к старику; у старинных ворот мавританского стиля их встретил слуга; ввел во внутренность сада с фонтаном и пальмами; из-за зелени было им видно: Али Джалюли, восседая на корточках под колоннадой веранды, нас ждал очевидно; когда уже гости прошли половину заросшего сада, Али, приподнявшись

сподушек, пошел им навстречу; взяв Асю за руку, он тихо поплыл изразцами в свои изразцовые комнаты, где средь арабских вещей возвышалась резная постель колоссальных размеров и рядом с которой стояло пестрейшее низкое ложе; Али Джалюли показал ей серебряный кованый ящик старинной работы, сказавши:

–Коплю я приданое дочери: в этом вот ящике. После провел он гостей мимо комнат, увешанных

сплошь кайруанскими тканями (здесь по стенам все стояли диваны); в простенках блистал ряд зеркал (из Венеции); здесь, в этих комнатах, встретила Асю доверчивым поцелуем дочь старца; ей было всего лет четырнадцать, но ей казалось лет двадцать; ходила она в шароварах широких и пестрых; Али Джалюли называл ее Асе «невестой»; она повела за собою Madame Ребейроль, Асю – на пестренький внутренний дворик с фонтанами (сам же Али Джалюли не пошел), где их встретила старая размалеванная арабка: в шуршащих атласах (жена Джалюли); засыпали они градом быстрых

109

Андрей БЕЛЫЙ

вопросов, порой… деликатного свойства, совсем не стыдясь; разговор протекал в ритуале арабских приличий.

Потом снова вышли к Али; отпустили гостей с неподдельным приветом и пышным почетом хозяева дома.

*

Я помню Али: вероятно, теперь он владелец домов и садов, и полей, и маслин: в Кайруане, в Радесе, в Тунисе, еще где-то – там (часть наследства министра теперь перешла к нему); может быть, тот, кто без нас поселится в Радесе, как мы будет спрашивать:

–Чья это башня?

–Али Джалюли.

–Эти рощи?

–Али Джалюли.

–Чьи сады с антилопами, где так лепечут фонтаны?

–Али Джалюли.

И, может быть, как мы, на заре он увидит плывущего ясного старца во всем бирюзовом, с чуть-чуть розовеющей грудью, овеянной белостью чесаных мягких волос; и он спросит:

–Кто этот торжественный старец?

–Владелец домов, и лесов, и садов, и фонтанов: Али Джалюли.

И засмотрится новый, неведомый нами жилец нашей башенки в лопасти рвущихся пальм, под которыми шествует старый Али, где он сыплет пригретые весенним светом зерна щебечущим птицам или важно несет сладкий корм серорогой, метущейся в клетке своей антилопе.

110