Семинар, Скибина
..docxЖУРНАЛИЗМ ИЛИ ПИСАТЕЛЬСТВО? (О СИНКРЕТИЗМЕ ДОКУМЕНТАЛЬНОГО
И ХУДОЖЕСТВЕННОГО У РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ)
Дневник как жанр постоянно был в центре исследовательских интересов, впрочем до подлинного времени не определены критерии «дневниковости» ни у литературоведов, ни к тому же, у теоретиков журналистики. Предметом обзора выбран жанр дневниковой прозы Ивана Бунина и Михаила Пришвина.
В статье ставится проблемка соотношения документального и художественного в стиле дневника. Сопоставляя дневники Бунина и Пришвина, автор доказывает, что публицистический текст абсолютно может иметь определённую эстетическую ценность, впрочем главенствующим в публицистике становится не эстетический, а скорее этический аспект. Это проявляется и в злободневной, социально значимой теме произведения, и в тяготении автора к сокращению дистанции между своим сознанием и сознанием читателя, и в специальной лексико-грамматической структуре фразы («Окаянные дни» Бунина). Дневники же Пришвина по отбору жизненного материала говорят о том, что его позиция — художническая, когда художественный образ становится единственно правильным в подаче и восприятии мира.
А. Г. Коваленко в своей рецензии на статью достаточно детально обозрел дневник Бунина как «значимый исторический и литературный документ, свидетельствующий о тесной связи писателя с журналистикой», совместно с тем выразив суждение о том, что «заявленный в статье приоритет бунинского «журнализма» нуждается в уточнении». Таким образом, проблема жанровых дефиниций осталась, как остается и нерешенным вопрос о том, насколько писатель, создавая публицистические тексты, остается правильным литературным традициям, либо же он уходит от художественного образа в область факта, так поразившего его своей документальной четкостью и приближенностью к «правдивому толкованию».
По-разному подходя к определению «журнализм» и «художественность», ученые сходятся в одном: при обзоре того либо другого произведения следует сконцентрировать свое внимание вокруг трудности сочетания художественного и документального в нем. Что значимей для писателя: «достоверность факта» либо «достоверность чувства?
Еще в 1916г. Бунин писал: «дневник одна из самых очаровательных литературных форм. Думаю, что в недалеком грядущем эта форма вытеснит все прочие». Жанру дневника посвящено большое число научных статей отечественных литературоведов и историков журналистики.
Говоря о жанре «Окаянных дней», следует помнить о том, что Бунин, в различие от Горького либо Короленко, первоначально не был писателем, которому общественные и общественно-политические явления давали чувствительный заряд для творчества. Революция дала Бунину новые ощущения, открыла печальные ощущения и переживания, перед этим не вестимые ему — всё это находит отражение в разрозненных дневниковых записях, которые позже стали основой для «Окаянных дней». Бунин вел свои записи повседневно, начиная с января восемнадцатого года до осени 19-го, вначале в городе Москва, после этого в Одессе. Книга же «Окаянные дни» вышла первый раз в одна тысяча девятьсот двадцать пятом году в Берлине как восстановленные по памяти записи Бунина с учетом газетных публикаций в «Известиях Одесского совета рабочих и солдатских депутатов» за двадцатого апреля одна тысяча девятьсот девятнадцатого года. Следственно очень важно сравнить записи Бунина 1918–1919 годов с книгой 1925 г. Писателю значимей была «правда чувства», личные эмоции, ощущения для поправления апокалипсической картины «русской вакханалии».
Между настоящим дневником — он находится в Лидском архиве — и «Окаянными днями» существуют существенные отличия. Как отмечает французская исследовательница творчества Бунина Клер Ошар, «дневник, который Бунин вел в период революции и штатской войны, не начинается в 1918-ом году и не обрывается в одна тысяча девятьсот двадцать-ом». Правда, разумеется, основой для «Окаянных дней» стали записи бунинского дневника. Мы условно назвали обе части дневника Бунина — московская и одесская. Это касательно независимые части с собственной структурой и тональностью.
Первая, московская, часть наполнена газетными сообщениями, слухами, обрывками диалогов, зарисовками уличных сцен. Это нормальный жанр сценки, так классический для произведений документально-художественного стиля, которыми пользовались еще авторы физиологических очерков-сцен 60-х годов XIX столетия.
«Сценка оживляла повествование, вносила элемент драматической игры, чувство сиюминутности протекающего и, как следствие, достоверности описываемого мате- риала». К такому приему прибегал и Чехов в «Острове Сахалин», который он, бесспорно, знал. Бунин, как и Чехов, красиво обладает драматургическими приемами подачи материала, конкретно передавая не только толк, но и интонацию говорящего. Бунину, как тонкому знатоку человеческой психики, ему, бесспорно, были известны внутренние мотивы и побуждения того либо иного высказывания, которые в поэтике его произведений являются не только и не столько средством раскрытия характера и миропонимания героя либо толчком к становлению происшествий, но в первую очередь служат в основном средством проявления авторского отношения к героям. Бунин не анализирует цели и мотивы высказывания, не комментирует их, красиво понимая, что в таких обстановках человек как бы разыгрывает в слове свои общественные и психологические роли». Иная тональность и стиль во 2-й, одесской, части. Неспешная особенность повествования, наполненного воспоминаниями, переживаниями, увиденными снами — в них размышления о судьбе Российской федерации.
Непредвзято примечание Клер Ошар: «Дневниковая форма, разработанная Буниным, поддерживает высокое чувствительное напряжение благодаря пульсирующей фрагментарности». Сценка, рассказ-миниатюра, зарисовка, заметка без комментария — так можно определить жанровую составляющую «Окаянных дней». Причем обе части — и московская, и одесская при этом внутренне неоднородны. Будучи в эмиграции, Бунин добавляет в эти части фрагменты своих опубликованных статей, отрывки из рассказов этого периода, цитаты из книг и газетных заметок. Аналогичный «феномен журнализма» показывал и Чехов, работая над книгой «Остров Сахалин», куда он, оставляя «чувство первого ощущения» и «оттенки колебания в непогрешимости частных слежений», вставлял цитаты из своих же писем, написанных во время путешествия на каторжный остров, а также из книг других туристов.
Бунинские и пришвинские дневники, посвященные революции и гражданской войне, вероятно, самые значимые документы о смутном времени пореволюционных лет.
20 апреля 1919 года Пришвин записывает в дневнике: «Два плана: сцепиться с жизнью местной делом или удрать», и данный гипотетический выбор немыслимо точно предсказывает судьбу и оставшегося на родине, занявшегося краеведением Пришвина, и эмигрировавшего Бунина. Вопрос о политических увлечениях Пришвина, о его отношениях с большевиками, о его штатском выборе не эмигрировать из Российской федерации является востребованным для пришвиноведов и до сих пор окончательно не решен. Очевидно одно — писатель осмысливал свою личную ответственность за протекающее в Российской федерации. Он признает, что «мы, безусловно, находимся во власти злоумышленников, но указать на них, сказать: «Вот кто виновный!» — мы не можем, тайно ощущаем, что все мы повинны, и потому мы бессильны, потому мы в плену». Эти слова актуализируют в дневниках Пришвина один из основных мотивов, характерных для публицистики метрополии и эмиграции 1920-х годов — мотив вины русской интеллигенции, которая своим попустительством к политическим радикалам, заискиванием перед ними содействовала нагнетанию революционной обстановки.
Пришвину была чужда идеализация какой бы то ни было власти, потому что любая власть априори полагает подавление особы. В центре внимания — постоянно частный человек с его взлетами и падениями, верами и заблуждения- ми, и революционные события понимаются в данном свете не только как национальная беда, сломанная парадигма национального улучшения, но и как личная авария, сломанная линия человеческой судьбы. В этой связи значимое место занимает эссе под условным наименованием «Голос одинокого» в записях 1917г.: «Во все времена каждой революции вы слышите голос человека, не приставшего ни к какой партии, и голос данный одинокий не слушают, и он умирает, потому что он один».
Абсурд Первой мировой войны, а после этого революции и штатской войны вывел из состояния гармонического баланса людскую душу: «Все круче на небе звезда утренняя, и восток мощнее обозначается, а душа не гаснет, светит по-прежнему, видно только, как гневные порывы ветра качают оголенные ветви сада, как, словно бабочки, летят последние листья». Данный бред — бред революции — в дневниках Пришвина то разрастается до масштабов национальной беды, то концентрируется на определенной персоне («Михайло говорит, проехав последнюю цепь: «По чьей земле едем, по красной или по белой?» Подумали с Максимом и решили так, что это наша земля, по которой мы едем, наша».
С огромной художественной силой в дневниках передано — с одной стороны — чувство надвигающейся аварии: «Часы играют свою несложную немецкую песенку, и время от времени хлопает на весь дом, как пушка, входная дверь», с иной — упрямая надежда на миролюбивое разрешение ситуации. Здесь важно подметить, что события революционного времени показаны через призму отдельно взятой особы, вследствие чего революция в дневниках Пришвина предстает не попросту как сухой исторический факт, но как уйма индивидуальных надломанных судеб.
Человек, о котором думает в своих дневниках Пришвин, — часть природы, но он не поймет этого, вступая в раздор с ней. Данный раздор с внешним миром может привести к дисгармонии мира внутреннего — в итоге на страницах дневников возникают ужасающие натуралистические картины духовной смерти и пустоты.
Но, невзирая ни на какие ошибки, разочарования, заблуждения, чувство пришвинских дневников все же не безвыходно. Герой-рассказчик живет так: «все, что меня не убивает, делает меня сильней», и все переживания души оказываются движениями к постоянной гармонии, все мучения разрешаются в умиротворенность и духовное очищение, просветление. Герою-рассказчику открывается наивысшая жизненная премудрость — через горе прийти к счастью, за сиюминутным увидеть постоянное.
Таким образом, вопрос о соотношении публицистики и художественной литературы, журнализма и писательства — вопрос, являющийся одним из наибольше трудных и главных как в филологии, так и в теории журналистики. Вопросы революции и культуры для Бунина были так злободневными и болезненными, что эмоции гражданина захлестнули писателя и не разрешили ему дать объективно журналистскую картину протекающего в Российской федерации. В «Дневниках» Пришвина, которые автор писал «в стол», ясно прослеживается мысль своей вины в причастности к протекающему — чеховский мотив, высказанный им в письме А. Суворину о Сахалине:
«Мы сгноили в тюрьмах миллионы людей…». Дневники Пришвина с чувствительной точки зрения — книга-беда, трагедия русского мира. От страницы к странице звучит с неослабевающей остротой «ужасный вопрос: что делается в остальной Российской федерации — абсолютно никто этого не знает. Отчего самые бесталанные люди стоят во главе?». Результата на данный вопрос Пришвин не находит, кроме этого — попытки его обнаружить приводят автора к разочарованию в человеке и к сомнениям в богоданной честности мироустройства:
«Вот она, тьма тьмущая, окутывает небосвод и землю, и я слепой стою без дороги, и пластами вокруг меня, как рыба в спущенном пруду, лежит гнилая русская человечина». Ясно одно: дневник как жанр абсолютно подходит для обнаружения феномена журнализма как особенного типа творческого мышления автора.