Yaroslavskaya_yuridicheskaya_shkola_Uchebnik

Вопрос, однако, в другом: преступление и наказание – это предмет двух различных исследований: юридического и социологического, либо одного, совокупного исследования? Дело в том, что бытует мнение: социологическое исследование рано или поздно должно войти в науку уголовного права, соединиться с ним, стать его частью, ибо уголовное право ныне само по себе – это схоластика, и узкоюридическая сторона вопроса лишена живого интереса; поэтому ему необходима подпитка в виде уголовной статистики, исследований социальной направленности. Впереди учения о наказании должно стоять изучение причин преступности. «Я считаю положительно неверным взгляд на уголовное право как на науку, изучающую только преступление и налагаемое за него наказание, – приводит автор статьи слова М. В. Духовского. – … Уголовное право занимается исследованием того явления в общественном строе, которое называлось и называется преступлением. Исследуя это явление, наука, конечно, не могла не заметить с первого же взгляда, что преступление есть явление аномальное, а поэтому, сообразно с общей задачей, принятой на себя науками общественными, уголовное право должно было приступить к исследованию этого аномального явления и к указанию чрез это средство для его искоренения»804. Цитируемый учёный сравнивал уголовное право с медициной: последняя должна изучить болезнь, причины её и указать средства, которыми можно было бы предотвратить появление болезни. И только тогда, когда эти средства окажутся недействительными, медицина должна указать лекарство, чтобы залечить открывшуюся рану. То же самое и в уголовном праве: преступление есть болезнь, порождаемая недостатками государственного и общественного строя, а уголовное право поэтому может быть уподоблено медицине. Наука уголовного права, изучая преступление, должна указывать государству средства его предупреждения. Таким виделась этому ярославскому учёному (М. В. Духовскому) задача науки уголовного права: он ставил социологическое исследование на первый план, оставляя юридическое позади – ни об анализе со-

804 Духовской М. В. Задача науки уголовного права: Вступительная лекция. 3 октября 1872 // Временник Демидовского юридического лицея.

Вып. 4. 1873. С. 251.

571

става преступления, ни об изучении действующего права и его истории М. В. Духовским не говорится ни слова.

Автор статьи с этим решительно не согласен. По его разумению, «оба направления имеют совершенно самостоятельное значение, а следовательно, и одинаковую важность как всякая отрасль человеческого ведения». Но если для судьи большую значимость имеет юридическое исследование, то для администратора в широком смысле – социологическое. Верно ли, задаётся вопросом автор статьи, считать преступление болезнью, возникающей из недостатков общественного строя, и нельзя ли, излечив, исправив общественный строй от его недостатков, тем самым уничтожить и преступления?

Прежде всего, понятие болезни неприложимо к целой массе преступлений: разве побег из тюрьмы, незаконное оставление отечества, отказ от православной веры, недоносительство и т. д. – результат болезни или сама болезнь? Или: почему преступление есть болезнь, а гражданское правонарушение, так называемая гражданская неправда, болезнью не является? А если является, то тогда и оно окажется своего рода медициной и должно заняться исследованием социальных причин гражданских правонарушений.

Н. Д. Сергеевский убедительно доказывает, что понятие болезни ничего общего не имеет с понятием преступления. Вопервых, преступление – явление изменчивое: то, «что сегодня считается преступлением и облагается наказанием, завтра может оказаться безразличным с точки зрения уголовного права, и наоборот. Между тем болезнь всегда остаётся одним и тем же: расстройство желудка, зубная боль, вывих всегда были, есть и будут болезнями». Во-вторых, можем ли мы категорически утверждать, что преступление суть порождение недостатков общественного строя? Откуда же тогда берутся убийства из ревности, мести, с целью сокрытия следов преступления? То же самое – преступления против собственности, которые, как принято говорить, порождаются неправильным распределением богатств. Очевидно, доля истины в этом есть. Но представим себе экономический строй, пишет автор статьи, совершенно противоположный нашему, а именно базирующийся на евангельской или коммунистической общности имущества: «разве этот строй не даст нам точно так же, как и современный, преступлений против законов о собственности, только с обратным

572

содержанием? Доказательством служат монастыри и религиозные общества, не допускающие частной собственности: в них преступления этого рода так же часты, как у нас кражи, мошенничества и т. д.». Любая реформа общества, даже самая благодетельная, всякий переворот вызывают рост преступлений на более или менее продолжительное время, пока общественная жизнь не войдёт в постоянные рамки, не уляжется, пока новые потребности не найдут себе соответствующих средств удовлетворения.

Периоды первоначального накопления капитала на диком Западе, «прихватизации» в России – наглядное подтверждение вышесказанному.

В основе преступности – в представлении Н. Д. Сергеевского – лежат коллизии интересов. Поэтому на вопрос: возможно ли и при каких условиях полное отсутствие преступлений в обществе? – автор статьи отвечает так: возможно, если иссякнет источник коллизий. Но тогда прекратится и всякое движение в обществе. «Возможно ли такое состояние человечества? Мы думаем – нет!». И далее: «Мы не можем вовсе сказать, что с прогрессом человечества должны уменьшиться преступления; они будут видоизменяться, распределяться иначе – это не подлежит сомнению; но предполагать их уменьшение мы не имеем никаких данных: чем дальше пойдёт прогресс, тем многочисленнее будут случаи коллизии частного интереса с общим и, следовательно, тем обильнее будет источник преступлений. Если говорить гадательно, то в будущем мы можем с большей вероятностью ожидать увеличения преступлений, чем уменьшения их; но для положительного решения этого вопроса мы не имеем достаточно данных».

И вновь приходится во многом соглашаться с маститым учёным: наблюдается быстрый рост экономических, компьютерных и транспортных преступлений, совершаемых не невеждами, а зачастую людьми весьма образованными и с хорошим материальным достатком.

Ещё большее неприятие у автора статьи вызвали взгляды немецкого криминалиста Вальберга. Вместо широкого социологического исследования тот выдвигает в качестве ведущей экономическую теорию объяснения причин преступления и наказания, стремится придать уголовному праву политикоэкономическую окраску. Сообразно этой теории преступление

573

объявляется деянием «экономически вредным», а наказание – «возмещением экономического убытка», причиненного преступлением частным лицам и государству. Эти положения, по его мнению, должны были лечь в основу всей науки уголовного права. Не подлежит сомнению тот факт, пишет Н. Д. Сергеевский, что исследование преступления и наказания с экономической точки зрения вполне допустимо. Но такое исследование будет отражать лишь одну сторону того явления, которое именуется социологией. И не более того. «Сравнение преступления с причинением убытка, а наказания с платежом является, – как считает автор статьи, – во-первых, совершенно произвольным, а вовторых, и совершенно бессодержательным, так как идея полного уравнения преступления с наказанием, говоря простыми словами, – принцип материального или формального талиона, – представляется в современном праве не более, как диалектическим оборотом или риторической фигурой, а между тем начало талионного возмездия есть единственный вывод, который можно сделать из всего того, что говорит Вальберг об экономической точке зрения и экономической оценке преступления».

Что же касается соединения социологического и юридического исследований в рамках одной науки, автор статьи считает таковое неправильным, ввиду различий в их методе и цели. Применительно к уголовному праву предмет их, очевидно, совпадает – преступление и наказание. Но цели и методы – разные.

Так, цель юридического исследования прямо вытекает из его задач (по Кистяковскому – исследование, обобщение и систематизация понятий, относящихся к преступлению и наказанию), она троякая: во-первых дать руководство судебной практике для подведения частных, в жизни встречающихся случаев под общее правило, выраженное в форме закона; во-вторых, дать руководство законодателю к более правильному построению этого закона, чтобы он мог охватывать в своих общих определениях частные случаи действительности; в-третьих, посредством изучения истории уголовного права дать ключ к пониманию и оценке действующего уголовного права в его целом и частностях.

Напротив, социологическое исследование не имеет таких целей; социолог стремится к одному: определить значение и место преступления в ряду других явлений социальной жизни, «следовательно, стремится к разрешению задачи, общей всем

574

социологическим изысканиям: проследить и формулировать законы развития человеческого общежития. Этим кончается задача социолога; добытые им положения принимаются другими науками, имеющими практические цели, за отправные точки, за руководство для дальнейших рассуждений в известном, специальном направлении – уголовным правом (как юридической наукой), полицейским правом, финансовым правом, наукой судопроизводства и т. д., даже медициной, сельским хозяйством и проч.». Уголовное право также берёт положения, добытые психологией, физиологией. В такой связи находятся между собой все науки, но это не отождествляет их задач и целей.

Не менее рельефно различаются между собой и методы, замечает автор статьи. Юридическое исследование принимает за отправную точку преступление как родовое понятие; взяв, например, предметом своего исследования кражу, юрист занимается определением состава этого преступления, рассмотрением истории его развития, выяснением его отношения к нормам гражданского права и т. д. Далее, переходя к частностям, юрист определит состав отдельных видов кражи: со взломом, ночной, домашней (квартирной) и т. д., а потом займётся анализом каждого из тех видов. Социолог, наоборот, и здесь будет иметь дело с большими числами: он покажет соотношение количества этих видов в стране, постарается отыскать причину такого соотношения, продемонстрирует бытовое и экономическое значение семейной кражи и конокрадства и т. д.

Особо обращено автором статьи внимание на то, что социологическое исследование должно служить основанием выделения квалифицированных видов преступлений: «здесь юрист возьмёт положение, добытое путём социологического исследования». В этой связи заметим, что современная уголов- но-правовая наука выработала критерии отнесения определенного рода обстоятельств к категории квалифицирующих, исходя из их содержания. Первое и самое общее правило вытекает из понятия квалифицирующих признаков: лишь существенный перепад в уровне общественной опасности деяния (по сравнению с зафиксированном в основном составе преступления) даёт основание для конструирования разновидности состава. Но помимо этой, главной, необходима совокупность ещё ряда черт, среди которых видное место занимает следующая криминологическая особенность: фактическая или вероятностная распро-

575

страненность на практике данного более опасного варианта преступного поведения («типичность»). Под этим подразумевается их свойственность, характерность для отражаемого в квалифицированном составе вида преступления. Например, совершение деяния посредством симуляции болезни характерно для деяний, именуемых уклонением от призыва на военную службу, и у законодателя были основания для выделения в ст. 80 УК РСФСР 1960 г. квалифицированного вида уклонения. Но такой способ мыслим лишь в единичных случаях применительно к многим другим видам посягательств, описанных в Особенной части Кодекса. Поэтому данное обстоятельство не нашло себе места в других уголовно-правовых нормах. То же самое можно было бы проиллюстрировать на примере таких признаков, как совершение преступления в извращённой форме; в заповеднике; в местах нереста; и т. д.

Вместе с тем вводимые в качестве квалифицирующих признаков в соответствующую часть статьи обстоятельства не должны сопровождать большинство преступлений, отражённых

восновном составе, быть нормой для последних. Действующему уголовному законодательству известны, однако, отдельные отступления от этого правила. Например, типичным для разбоя, всегда сопряженным с насилием или угрозой применения насилия, опасными для жизни или здоровья, является применение оружия либо других предметов, используемых в качестве оружия, без которых, как правило, разбой и немыслим. Вот почему

вряде кодексов стран «ближнего зарубежья» (Белоруссии, Украины и др.) указания на такой признак в квалифицированном составе разбоя не содержится. Комментируя мотивы, по которым этот признак не был в своё время включён в Уголовный кодекс Грузии, В. Г. Макашвили отмечал, что почти все разбойные нападения совершаются с применением упомянутых предметов и потому введение в закон квалифицированного со-

става разбоя с учётом данного признака сводит к минимуму применение основного состава этого преступления805. Думается, при отборе обстоятельств в качестве квалифицирующих законодатель обязан располагать всесторонней, в том числе криминологической, характеристикой преступного деяния и его

805 См.: Особенности уголовных кодексов союзных республик. М., 1963. С. 252.

576

разновидностей с тем, чтобы было обеспечено соответствие выделяемого признака упомянутому выше требованию.

Сказанное важно иметь в виду при оценке некоторых предложений по совершенствованию законодательства. Так, высказываются за дополнение квалифицированного состава угона транспортных средств (ст. 166 УК РФ) следующими признаками: угон из хранилищ; лицом без водительских прав; в состоянии опьянения806.Согласно выборочным данным, эти признаки сопутствуют соответственно 45%; 53–88%; 66–86%807. Если бы законодателем подобные дополнения были осуществлены, часть первая упомянутой статьи практически не стала бы применяться.

На наш взгляд, в недостаточной мере криминологическая характеристика учтена и при признании квалифицирующим признаком нарушения правил дорожного движения (ст. 264 УК РФ) факта состояния опьянения водителя808. Ситуация совершения автоаварий в таком состоянии – весьма распространённое явление, и есть опасение, что резко сократится применение тех частей ст. 264, которые не предусматривают этого признака.

В итоге рассмотрения вопроса автор статьи приходит к следующему выводу: «Юридическое и социологическое исследование различны и по целям, и по методу. …Сообразно этому наука уголовного права, будучи наукой юридической в тесном смысле, не может дать в своей системе места социологическому исследованию о преступлении и наказании. Это последнее исследование, являясь, как мы видели, в высшей степени важным для юридической науки, имеет в то же время совершенно самостоятельное научное значение и, следовательно, может образовать собой самостоятельную науку, самостоятельную отрасль обществоведения. Такая новая наука, если она когда-нибудь образуется, несомненно, займёт видное место в ряду социальных наук, но с уголовным правом она никогда не соединится. Зачатки такого выделения социологического исследования о преступлении и наказании в особую науку уже существуют: так называемая уголовная политика – вот то первоначальное ядро,

806См.: Грекова Т. М. Уголовная ответственность за угон транспортных средств: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1987.

807Там же. С. 13–22.

808Собрание законодательства Российской Федерации. 2009. № 7.

Ст. 788.

577

из которого, думается нам, разрастётся или, по крайней мере, может разрастись эта новая наука: материалом же для неё послужат главнейшим образом данные, добываемые через посредство статистических работ».

Прошедшие с момента написания этих слов годы подтвердили прозорливость Н. Д. Сергеевского и его умение аналитически мыслить. Криминология обособилась в качестве самостоятельной отрасли знаний, оказывая существенную помощь и

впроцессе законотворчества, прогнозирования изменений в последнем, и в понимании духа и буквы закона. Вместе с тем нужно прислушаться к мнению автора статьи относительно существования в социологии, равно как и в криминологии, не только очевидных для всякого образованного человека положений, но и тех, которые «добываются лишь путём обширных специальных исследований и без них были бы нам неизвестны» или, добавим от себя, малоубедительны.

За примерами недалеко ходить. Сам автор статьи упоминает положения о значении в уголовном праве повторяемости преступлений – привычек, ремесла. Ныне законодатель отказался от такого вида множественности преступлений, как неоднократность в любом её виде – и простой, общей, и однородной либо даже тождественной, и профессиональной, имеющей форму преступного промысла. Отвлечёмся от того, насколько удачно было обрисовано понятие неоднократности, её видов, связи с другими формами множественности с точки зрения законодательной техники. Зададимся иным вопросом: почему перечёркнут многовековой опыт признания за неоднократностью

вцелом или её наиболее характерными видами (совершение однородных преступлений, учинение деяний систематически, в

виде промысла, занятие преступлениями как профессией и т. п.)? Неужели этот опыт ничему не учит, равно как и современная статистика, и неужели законодатель искренне считает, что неоднократность и её виды характеризуют только личность виновного, но никак не преступление?

Остаётся изложить резюме, приводимое Н. Д. Сергеевским. Преступление есть неизбежный спутник всякого прогресса. По содержанию своему оно есть вред, причиняемый обществу; но вред этот служит красноречивым свидетельством того, что общество живёт и движется. Не только недостатки общественного строя, но и хорошие его стороны, всякая черта, всякое событие,

578

дурное и хорошее, могут служить и действительно служат источником преступления. Разница заключается лишь в том, что те стороны и те события порождают наибольшее число преступлений, которые по существу своему способны вызвать наибольшее число случаев коллизии частного интереса с общим; к этому же могут быть одинаково способны как хорошие, так и дурные стороны общественной организации.

Последняя из научных работ, подготовленная Н. Д. Сергеевским в период преподавания его в Ярославле, была посвящена вопросам наказания809, точнее, праву наказания. На тот момент проблема правового основания наказания была одной из наиболее обсуждаемых. Диапазон мнений был весьма широк – от полного отрицания правомерности наказания, объявления его простым актом насилия органов власти в отношении преступников до заявления, что право государства наказывать не нуждается в обосновании (Шютце) и признания дискуссии о праве наказания спором праздным, «как праздны споры, необходимо или нет жить человеку в обществе»810.

В доктрине наказания отчётливо выделялись две теории: абсолютная и относительная. Первая из них основывала право государства наказывать на идеях и принципах, имеющих вечное, непреходящее значение: божеский закон справедливости, врождённая идея справедливости, категорический императив разума и т. д. Отталкиваясь от этих постулатов, их сторонники утверждали, что наказание государством налагается только потому, что того требует вечная, выше людей стоящая идея, абсолют. Напротив, относительные теории выводили право наказания из соображений полезности: государство, говорили они, при решении своих задач нуждается в устрашении преступников, исправлении их, самозащите, предостережении и т. п.; поэтому за государством и признаётся право на карательную деятельность как на средство достижения указанных целей.

По мнению автора научной статьи, все эти теории несостоятельны: «абсолютные теории разбиваются прежде всего полной бездоказательностью», «в свою очередь относительные теории оказываются не более состоятельными: ближайшим об-

809Сергеевский Н. Д. О праве наказания // Юридический вестник. 1881. Кн. 3. С. 415–457.

810Кистяковский А. Ф. Элементарный учебник общего уголовного права. Т. 1. Общая часть. Киев, 1875. С. 293.

579

разом против этих теорий выдвигается то соображение, что они не дают никаких указаний, на чём основывается право государства наказывать в тех случаях, когда достижение целей наказания невозможно или излишне, когда, например, преступник безусловно неисправим или, наоборот, вовсе не испорчен. Но и помимо этого обстоятельства все относительные теории заключают в себе коренную ошибку в самой постановке вопроса: из доброй цели нельзя вывести право». На это обстоятельство справедливо обращал внимание Гейнц: «Без всякого сомнения государство имеет интерес в том, чтобы преступные действия не были совершаемы. Конечно, оно может и должно принимать меры к предотвращению будущих преступлений. Однако отсюда ещё не следует, чтобы наказание было для этого безусловно необходимым средством и ещё менее, чтобы оно было правомерным средством»811.

В последние 10–15 лет, отмечает автор научной статьи, в немецкой литературе ряд исследователей старается основать институт наказания на юридических свойствах, на правовом характере преступления. «Если правонарушение, – пишет Биндинг, – есть основание наказания, то необходимо прежде всего отбросить неправильные представления о нём, т. е. о правонарушении, и его действительное значение принять за отправную точку»812. В данном случае наказание рассматривается как правовое последствие (Rechtsfolge) преступления. В части отрицания абсолютных идей и принципов эта теория расходится с абсолютной теорией, а в части признания самого факта преступления основанием наказания – сродни ей. С другой стороны, по последней из названных особенностей теория, которая может быть названа правовой, отличается от теории относительной, а предметом сходства с последней служит взгляд на человече-

811 Неinze. Strafrechtstheorien and Strafrechtsprinzip // Holtzend. Handbuch. I. S. 265. Существовали и смешанные теории: указывая на врождённую справедливость как на основание наказания, её приверженцы в то же время называли и другие основания, касающиеся соображений полезности: исправление преступника и т. д. Встречались и утверждения (А. Ф. Кистяковский), что право наказания проистекает из исторического факта наказания. Однако, как справедливо возражал ему Н. Д. Сергеевский, от факта наказания мы не можем ещё делать заключения к праву наказания.

812 Binding. Das Problem der Strafe in der Wissenschaft. Grunhutיִs Zeitschrift. 1877. S. 6.

580