Yaroslavskaya_yuridicheskaya_shkola_Uchebnik

причинная связь между действиями и явлением имеет значение лишь настолько, насколько представляется возможность вменения этого явления субъекту этих действий; последствия, охватываемые причинной связью в общем смысле, далеко не могут быть охвачены вменением; те действия, соответствующие которым явления безусловно не подлежат вменению, не будут и причинами в смысле уголовного права»784.

Чем же, по мнению ученого, определяется область вменения? В работе дается исчерпывающий ответ на этот вопрос: необходимость субъективной виновности для вменения может быть признана общим и всеобъемлющим положением современного уголовного права, т. е. область вменения определяется Dolus (умыслом) и Culpa (неосторожностью): за этими пределами ученый не признает вменения. Субъективная виновность лица по отношению к последствиям его действий предполагает, что это лицо имело возможность предвидеть результаты своих действий. Отсюда Николай Дмитриевич приходит к выводу о том, что «причиной в смысле уголовного права должно считаться такое действие, которое, во-первых, является причиной в общем смысле для запрещенного явления, а во-вторых, совершалось при возможности предвиденияэтогоявления, какпоследствия»785.

Обратим внимание, что с позиции обоснования уголовной ответственности рассматриваемый подход выстроен логично и последовательно. В нем четко и понятно сведены в единое целое объективные и субъективные условия ответственности за причинение вреда, что для дореволюционного периода развития правовой доктрины являлось прогрессивным шагом. Нетрудно видеть, однако, что Н. Д. Сергеевский внес в понимание причинной связи в уголовном праве элемент вины, и на этом основании по праву признается одним из основоположников теории виновной причинности786.

Вполне закономерна поэтому, на наш взгляд, и критика данной теории, которая строится на недопустимости смешения причинной связи как объективной категории с виной – катего-

784Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве

//Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 21. С. 38.

785Там же. С. 45.

786См., напр.: Пионтковский А. А. Курс советского уголовного права. Т. 2. Преступление. М., 1970. С. 175; Малинин В. Б. Причинная связь в уголовном праве. СПб., 2000. С. 126.

541

рией субъективной. Кстати, основоположник теории conditio sine qua non немецкий ученый Круг еще в 1855 г. указывал на недопустимость такого смешения: «В уголовном праве должны быть разделены вопрос о виновности и вопрос факта, внутренняя причинная связь и внешняя… Эти две стороны должны быть рассмотрены отдельно»787.

Вместе с тем уязвимость концепции причинной связи, предложенной Н. Д. Сергеевским, нисколько не умаляет теоретического и практического значения его работы. Внеся в трактовку причинной связи элемент вины, ученый плодотворно потрудился над разработкой не только объективных составляющих причинной связи, но и субъективного ее элемента. В частности, он всесторонне изучил вопрос о том, что значит «предвидеть явление» и «когда мы можем предвидеть явление». Очевидно, что решать данный вопрос юристам приходится независимо от того, какой теории причинной связи они придерживаются, поскольку без предвидения (либо его возможности) не мыслима уголовная ответственность. К сожалению, это обстоятельство нередко упускается из виду при оценке рассматриваемого научного труда и в итоге «остается за кадром» масса ценных положений, разработанных виднейшим дореволюционным криминалистом.

По мнению Н. Д. Сергеевского, мы одинаково можем предвидеть явление только тогда, когда знаем соответствующую ему комбинацию предыдущих сил и факторов. Не зная этой комбинации, нет возможности предвидеть явление точно так же, как, не сознавая своей деятельности, нельзя предвидеть ее последствий. Вне такого предвидения явлений существует лишь вера или доверие, в смысле уверенности в правдивости того источника, из которого черпаются наши сведения, а затем следует область простых желаний. Мы не предвидим нашей будущей жизни, а только верим. Железнодорожный строитель может отлично знать, что всякая дорога дает известный процент несчастных случаев; но предвидеть эти несчастные случаи он может только тогда, когда построит дурной мост или положит негодные шпалы.

Исходя из этого, предвидение, по мнению Н. Д. Сергеевского, означает осознание лицом комбинации предыдущего, од-

787 Цит по.: Малинин В. Б. Причинная связь в уголовном праве. С. 30.

542

ним из членов которой служат его собственные действия. При этом нельзя утверждать, что лицо предвидело последствие, если последнее произойдет из другой комбинации, которой лицо это не предвидело, хотя в состав ее и входили его действия. Обоснованность данных положений подкрепляется в рассматриваемом сочинении разнообразными жизненными примерами. Так, один человек дает яд другому в пище с намерением его отравить, но последний, по несчастному случаю, подавился первым куском отравленной пищи и умер. Автор справедливо отмечает, что в данной ситуации предвидения нет, поскольку лицо не осознавало новый и неожиданный элемент комбинации – то обстоятельство, что потерпевший подавится куском пищи. Значит, не имеется и причинной связи, а следовательно, не мыслима ответственность за оконченное убийство788.

Анализируя вопросы виновности, ученый делает еще один крайне важный вывод, актуальный до сих пор: «Признавая предвидение или его возможность необходимым условием вменения человеку последствий его деятельности как преступлений, мы можем и должны требовать предвидения всех тех черт или сторон явления, которые входят в состав преступления… Предвидение каждой черты, входящей в состав преступления, безусловно необходимо»789 (курсив наш – авторы монографии).

Обратим внимание, сколь современно звучат эти слова и насколько точно передают они истинное содержание принципа вины (ст. 5 УК РФ).

Далее автор доказывает, что сформулированная им концепция причинной связи подлежит применению независимо от степени осложнения в развитии явления, независимо от числа промежуточных фактов, сил и событий. Никакая сила из входящих в комбинацию, сколь бы самостоятельна она ни была, не может прерывать причинной связи, если только действующий предусматривал ее присоединение к комбинации или мог и должен был это предусмотреть, а следовательно, и предвидеть последствие. Например, кто-либо наносит другому рану. Раненый попадает в госпиталь, где господствует больничная лихорадка, и он от нее умирает. Смерть лица может быть вменена

788См.: Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве // Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 21. С. 45.

789Там же. С. 50.

543

действующему только тогда, когда он предвидел или мог предвидеть эту привступающую силу. Это положение применимо и к случаям присоединения человеческой деятельности к развитию явления. Так, нянька кладет ребенка на ночь в постель к пьяному отцу: она может и должна предвидеть, что пьяный задушит ребенка; возможно, что она прямо на это рассчитывает.

Серьезной критике подвергнуты в магистерской диссертации попытки некоторых правоведов, в том числе германских, провести различия между алгоритмом установления причинной связи в зависимости от формы вины. Положения причиной связи одинаковы, по мнению дореволюционного правоведа, как для Dolus, так и для Culpa. Устанавливать какие-либо особые условия для причинной связи при вменении за Culpa не представляется ни малейших оснований. Dolus и Culpa суть две видовые формы родового понятия виновности и проводить между ними какое-либо различие в вопросах причинной связи являлось бы высшим произволом.

Обстоятельно рассмотрев все основные вопросы причинной связи в уголовном праве и четко обрисовав свою концепцию, Н. Д. Сергеевский в последующих частях магистерской диссертации приложил данную концепцию к различным видам и подвидам человеческого поведения (по современной терминологии – действию, бездействию и их разновидностям), а также проиллюстрировал действие своей теории на примере мошенничества. Выводы, которые он сделал при этом, представляют немалую теоретическую и практическую ценность.

Так, автор убедительно доказывает наличие причинной связи между бездействием и неблагоприятными последствиями. Например, ситуация, когда доктор не лечит больного и допускает его смерть, обоснованно расценивается в работе как причинение смерти. Однако если совершение соответствующего действия оказалось бы малопрепятствующим условием для наступления результата, то причинная связь отсутствует. Например, управляющий порохострельными работами на руднике не подал сигнал проезжему остановиться за указанной чертой, экипаж тяжело нагружен, дорога идет круто под гору, и лошади не могут сдержать его. В итоге проезжий погибает при взрыве. Выясняется, что проезжий погиб бы во всяком случае, хотя бы и был предупрежден об опасности. По мнению Н. Д. Сергеевского, в такого рода ситуациях бездействие не

544

имеет никакого влияния на возникновение последствия: «Причинная зависимость уничтожается во всех тех случаях преступного бездействия, в которых совершение препятствующего действия не имело бы никакого эффекта и последствие возникло бы своим порядком без малейшей задержки»790. Здесь хорошо заметно, что «объективный элемент» в структуре причинной связи ученый последовательно устанавливает посредством теории conditio sine qua non.

Немалый научный интерес представляют рассуждения автора о единстве действия как необходимом условии вменения. Речь идет о ситуациях – весьма частых в обыденной жизни, – когда какое-либо последствие вызвано рядом действий, порой не совпадающих во времени. Разновидностью таких ситуаций являются продолжаемые преступления. Критериями, которые определяют водораздел между отдельными действиями (в частности, отдельными преступлениями) и едиными действиями (в том числе продолжаемыми деликтами), являются, по мнению ярославского криминалиста, следующие моменты: время; прекращение всякой связи между человеком и тем, что им сделано; нарушение единства в способе действия; различие субъективного настроения в отдельных актах.

Рассматриваемая проблема злободневна по сей день, наиболее остро она стоит при квалификации отдельных эпизодов экономических преступлений. При этом наблюдается дефицит в современных рекомендациях по вопросам разграничения совокупности и продолжаемых преступлений. В этой связи суждения Н. Д. Сергеевского по данной проблеме, отличающиеся добротной проработкой, заслуживают самого пристального внимания. Так, относительно времени как одного из критериев он указывал: «Сколь бы ни были отдалены друг от друга по времени отдельные акты, они связываются воедино, если они проникнуты одним субъективным настроением и составляют осуществление одного плана»791. В качестве иллюстрации данного тезиса в работе приведены следующие примеры. А. нападает на Б., бьет его, наносит раны и отнимает имущество – разбой как одно действие. А. нападает на Б., наносит раны; через

790См.: Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве // Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 21. С. 123.

791Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве

//Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 22. С. 159.

545

несколько дней приходит и похищает его имущество, пользуясь его слабостью. Два действия и, сообразно тому, два преступления: нанесение телесного повреждения и грабеж или кража. Автор работы предлагает соединить эти действия субъективным моментом, т. е. представить себе, что они составляют осуществление одного плана, и, по его мнению, мы опять будем иметь одно действие и одно преступление, т. е. разбой.

Втексте рассматриваемого научного труда содержатся и многие другие положения, которые представляют несомненный теоретический и прикладной интерес: о видах уголовноправовых норм, подвидах действия и бездействия, соучастии, формах мошеннического обмана и т. д. Характерно, что большинство выводов, сделанных Н. Д. Сергеевским, не утратило актуальности по сей день.

Всочинении о причинной связи Николай Дмитриевич продемонстрировал незаурядный кругозор не только в области юриспруденции, но и в сфере других отраслей знаний (философии, физики и т. д.). При анализе работы обращает на себя внимание также глубина проработки существующих источников по исследуемой проблематике. По сей день ни одно иссле-

дование о причинной связи не превзошло работу Н. Д. Сергеевского по части обширнейшего анализа зарубежных источников XIX в.: и законодательных, и теоретических – работ Круга, Бури, Листа, Биндинга, Миттермайера, Майера, Хорна, Глазера, Шварце, Гейера, Пфицера и др. (а ведь большинство теорий причинной связи зародилось именно в немецкой уголовно-правовой литературе того периода).

Магистерская диссертация ярославского криминалиста вызвала в доктрине бурную дискуссию о причинной связи. Были опубликованы отзывы официальных оппонентов Н. С. Таганцева и И. Я. Фойницкого, в которых маститые ученые излагали собственные воззрения на предмет исследования, отличавшиеся от позиции соискателя степени магистра. Подробно освещалась концепция Н. Д. Сергеевского и в советское время. Наконец, в наше время ни одна специальная работа по данной проблематике не обходится без ссылок на первое монографическое исследование о причинной связи в науке российского уголовного права. Все это свидетельствует о глубоком вкладе, который внес отечественный ученый в уголовно-правовую доктрину,

546

подготовив обстоятельное и актуальное по сей день исследование о причинной связи.

Вследующей своей работе «Лишение жизни как уголовное наказание»792 Н. Д. Сергеевский продолжает разговор по теме, затронутой во Вводной лекции. «Науки общественные и юридические, – пишет он, – знают во множестве такие вопросы, которые никогда не могут потерять своего значения, которые из в.

ввек привлекают к себе критическую мысль человека и останутся, так сказать, вечно новыми…

Вряду вопросов такого рода едва ли не первое место занимает вопрос о том явлении нашей государственной жизни, которое принято называть смертной казнью и которое состоит в лишении жизни одного гражданина силой всех прочих граждан за совершенное им нарушение установленного порядка общежития. Ещё в прошлом столетии выдвинут он наукой и жизнью, но и до наших дней остаётся неразрешенным. Исследований написаны сотни; потрачена масса труда; но старый вопрос остаётся открытым: допустима ли смертная казнь? Может ли, должна ли она занимать место в лестнице уголовных наказаний?»

По мнению автора, ошибка, в силу которой сохраняется рознь между юристами по данному вопросу, заключается в самом методе исследования. Для человека, знакомого с историей вопроса, «вся задача– найти её, выяснить и поставить исследование на ту точку, которая может обещать ему плодотворный результат… Жизнь не ждёт; поэтому-то не только дозволительно, но и безусловно необходимо, чтобы каждый, кто только может, вносил свою лепту в общую сокровищницу науки, не стесняясь её незначительностью, но руководствуясь той мыслью, что всякая попытка пробить новый путь, даже самая неудачная и самая незначительная, принесёт свою пользу, если только она ведена добросовестно иимелаоднуцель– интересынауки».

Н. Д. Сергеевский делает краткий обзор литературы,

имеющей прямое отношение к рассматриваемому вопросу, упоминая труды Хетцеля, Хазе и Капплера793. Особое место он отводит книге профессора Кистяковского794, называя её класси-

792Юридический вестник. Ярославль, 1879. Кн. 6. С. 829–860.

793НеtzeI. Die Todesstrafe in ihrer kulturgeschichtlichen Entwiklung, 1870; Hase. Vom Justiz-Morde, 1826; Каррler. Наndbuch der Literatur des Criminalrechts, 1838.

794Кистяковский А. Ф. Исследование о смертной казни. Киев, 1867.

547

ческим исследованием, в котором «отличным образом сведено всё то из сказанного о смертной казни, что заслуживает внимания». Отдавая должное этим сочинениям, автор оговаривается, что ограничится лишь анализом общей постановки вопроса, уделяя авторское внимание только тому, что не было достаточно выяснено или что подавалось под неверным освещением.

Почему, задаётся вопросом учёный, дискуссия о смертной казни возникла только с конца ХVIII – начала ХIХ в., а ранее она не вызывала особых рассуждений и тем более сомнений? Потому что ранее, особенно в древнем мире, считает он, она не воспринималась в качестве уголовного наказания, а являлась естественным средством истребления вредных и опасных людей, представление же о ней как об уголовном наказании отходило далеко на задний план. И даже позднее, в эпохи политических неурядиц, в государствах Европы смертная казнь использовалась как средство истребления неугодных людей, независимо от их преступности и виновности, а как наказание она применялась в широких размерах, была явлением ординарным и общепризнанным, самым обыкновенным и наиболее часто применяемым.

Автор обращает внимание на ту особенность, что, когда институт смертной казни сделался предметом горячего спора и борьбы, исследователи не задавались вопросом, откуда возникла реакция против этой карательной меры, что заставило людей отнестись критически к данной мере, существовавшей в обществе тысячи лет, а законодателей – приступить к изгнанию смертной казни из уголовных кодексов.

В статье последовательно проанализированы два направления исследования проблемы смертной казни в уголовном праве.

Первое из них – философско-метафизическое, которое автору представляется ошибочным, бесперспективным. Ошибочные выводы данного направления видятся Н. Д. Сергеевскому в ненадлежащем методе исследования, избранном сторонниками этого направления. «Вместо того, чтобы начать работу с исследований положительных, они задались разрешением чисто метафизических вопросов: имеет ли государство право на отнятие жизни у гражданина вообще? Имеет ли право сам человек отказываться от жизни (для теорий общественного договора)? Нарушима или ненарушима жизнь человека? Соответствует ли смертная казнь христианской религии? Справедлива ли смерт-

548

ная казнь, соответствует ли она вечному закону справедливости или врождённой человеку идее, справедливости? и т. д. и т. д.».

Автор статьи считает такую постановку бесплодной, о чём свидетельствует опыт целого столетия, и приводит прежде всего тот аргумент, что на подобные темы можно вести спор до бесконечности и всё-таки не прийти ни к какому позитивному результату.

Так, метафизики говорят о ненарушимости жизни. Между тем ещё А. Ф. Кистяковский отмечал: нужно совершенно забыть целые тысячи лет жизни народов, чтобы решиться утверждать, что жизнь человеческая свята и ненарушима795. Или: ссылаются на глас народа, требующий будто бы крови за кровь, жизни за жизнь. Даже если бы всё было так, это ещё не доказательство правоты. Вновь делается ссылка на А. Ф. Кистяковского: «не придёт же никому в голову руководствоваться народными воззрениями в вопросах о налогах, о кредите, о вращении солнца, о ведьмах, о колдунах»796. Да и при констатации того, что народ не требует крови за кровь, противники смертной казни также не обогатились бы лишним доказательством своей правоты. Сторонники философского направления, отмечает автор статьи, обосновывают применение смертной казни воздаянием равного за равное, логичностью этой меры за убийство. Н. Д. Сергеевский аргументировано возражает против такого утверждения. Во-первых, убийства никогда не бывают равными. Во-вторых, «и смертная казнь не представляет равенства: для одного человека она является источником мучений, далеко превышающих всякие представления; для другого – бывает нередко лишь поводом к отвратительным фарсам и бравурству; для третьего – торжеством мученического венца». Если говорить в целом о требовании соответствия наказания преступлению, то и здесь не всё гладко, ибо очевидно, что каторжные работы не равны убийству, тюрьма не равна краже, денежный штраф не равен нарушению полицейских правил и т. д. Столь же ущербно соображение, что смертная казнь как институт установлена самим Богом, что он основывается на Библии и на Евангелии, на догматах христианской религии, что для спасения души может и должна быть допущена погибель

795См.: Кистяковский А. Ф. Исследование о смертной казни. С. 39.

796Там же. С. 76.

549

тела. Но почему же, ставит вопрос автор, никто не вздумал обосновать наказание розгами и плетьми на слове Божьем? Иначе, как пустословием, изложенные выше рассуждения философов автор научной статьи не называет.

Вместе с тем, как и во вступительной лекции 1878 г., Н. Д. Сергеевский делает реверанс в сторону философского направления, заявляя: «Мы не хотим этим осуждать бесповоротно

ибезусловно доктрину философского направления; мы хотим лишь указать на бесплодность этого направления в применении к вопросам уголовного права вообще и к смертной казни в частности. Наоборот, философско-метафизические приёмы бывают неизбежны и необходимы в те эпохи, когда человечество стремится к прогрессу, но недостаток позитивных знаний не даёт возможности строить положительные программы. Едва ли мы ошибёмся, если назовём с этой точки зрения философско-метафизи- ческие порывы одним из лучших проявлений человеческого духа

инеизбежной ступенью во всяком прогрессивном повороте». Сладкая приправа к горькой пилюле! Думается, философское осмысление реальной действительности необходимо, оно позволяет, в соответствующей мере абстрагируясь от конкретных фактов, выдвинуть научные гипотезы, нуждающиеся, разумеется, в соответствующей проверке и привязке к практике.

Затем автор научной статьи переходит к анализу второго направления (именуемого им английским), замечая, что бесплодность философского подхода к предмету исследования уже давно осознана лучшими умами человечества, в том числе в 1793 г. Ч. Беккариа, стоявшим «вполне на философско-метафи- зической почве». Он выдвинул для оценки смертной казни соображения иного рода, вытекающие из категорий целесообразности и полезности. У этого взгляда нашлись сторонники, число которых постоянно возрастает; «соображения интереса и целесообразности – вот тот критерий, который принимается для оценки смертной казни как уголовного наказания», пишет автор статьи. Обращается внимание на то, что английская школа, ставшая (за немногими исключениями) господствующей в теории уголовного права), опирается на опыт, практику, что придаёт ей противоположный характер относительно философскометафизического направления. С позиции полезности и целесообразности смертной казни представители английской школы задаются рядом вопросов: 1) устрашает эта мера или не устра-

550