Yaroslavskaya_yuridicheskaya_shkola_Uchebnik

нено 118 человек за церковную кражу; оказалось, что все они, сознавшиеся под пыткой, были невиновны, а 4 настоящих вора разысканы после казней. Перед этим фактом меркнет даже взбудоражившее в своё время всё наше общество дело Чикатило, где были также безвинно казнённые люди!

Интересно, что когда в 1810 г. был поднят вопрос об отмене смертной казни за кражи, корпорация судей, обращаясь к членам парламента, заявила так: если вы примете этот билль, мы не будем уже более знать, стоим ли мы на ногах или на голове. Но уже в середине ХIХ в. большинство правителей Европы считало делом совести не утверждать смертные приговоры.

Базируясь на приведённых и иных данных, лектор резюмирует: «Если мы с точки зрения современного права восстаём против смертной казни, то не потому, чтобы она противоречила каким бы то ни было высшим, незыблемым идеалам, а потому, что находим её в современном государстве, которое основывается на признании прав личности, во-первых, несовместной с этим основным принципом, и, во-вторых, вследствие этого и в высшей степени вредной с этической стороны. Если, напр., в теократии или в деспотии прогрессивная партия восстаёт против смертной казни, то она должна сознавать, что восстаёт не против смертной казни самой по себе как нарушения каких-то вечных законов или идеалов, а единственно как против одного из атрибутов существующего строя». Как современно всё это звучит для России, пережившей в ХХ в. «кровавое воскресенье» и соловки, две мировые войны и расстрел Белого дома! И в то же время надо признать, что пока ещё российское общество не преодолело «дурные страсти»; иначе чем, как не боязнью потерпеть фиаско, объяснить позицию руководства страны по отсрочке обращения к Федеральному Собранию относительно отмены в стране смертной казни? И что мы будем делать после введения суда присяжных на территории Чеченской республики и вынужденной отмены моратория на применение смертной казни, этой, по выражению Хетцеля, несправедливой, нецелесообразной, неразумной, бесчеловечной, безнравственной и не современной меры?

Телесные наказания. Лектор напоминает: если они и сохранились кое-где в законодательствах, то в новой литературе защиту их удаётся встретить весьма редко. А между тем совсем в недалёкое время, вплоть до отмены крепостного права на Руси, телесное наказание «было одним из главных факторов жизни» в помещичь-

531

ем хозяйстве, в деревенской общине, семье, школе, монастыре, полицейском управлении и, наконец, в российском законодательстве. Закон 1863 г., отменивший телесное наказание для женщин, вызвал целый ряд комичных недоразумений; десятки процессов показали, что не только крестьянское начальство, но и мировые посредники сплошь не знали ничего об этом законе, не хотели верить в его существование и наказывали женщин по-прежнему розгами. «Кто помнит крепостное право, тот поймёт всю естественность этих недоразумений», – поясняет Н. Д. Сергеевский. И далее: изменились условия жизни, пропали и те мотивы, которые вызвали когда-то эту форму наказания, она ныне сделалась несправедливой. Целые разряды преступлений, облагавшихся когдато самыми строгими наказаниями, констатирует лектор, пропадают из уголовных кодексов; другие выступают на их место соответственно новым условиям жизни, новым воззрениям, новым потребностям. Они суть основания всякого запрета и всякого понятияпреступленияинаказания.

С высоты прошедших времён и современности эти выводы учёного предстают как достаточно зрелые и обоснованные, равно как и его замечание: вернись то время – вернётся и уголовное законодательство той поры. Подтверждений тому немало и поныне. Так, пусть и не в полном объёме, но вернулись, казалось бы, почившие в бозе навеки времена рабства, и как итог – даже в России появились уголовно-правовые нормы о торговле людьми, об использовании рабского труда (ст. 1271, 1272 УК РФ). И это в обществе, считающем себя цивилизованным, современным! А телесные наказания, членовредительство? Напомним, что, в частности, по действующему УК Республики Йемен за совершение преступлений применяются ныне такие наказания, как отсечение руки, четвертование, бичевание (удары плетью за прелюбодеяние и злоупотребление алкоголем), кисас (причинение того же характера телесного вреда, который нанесён пострадавшему)776; всё это соответствует существующему в стране укладу жизни, законам шариата.

В представлении лектора, позитивная разработка предмета уголовного права должна заключаться «ближайшим образом в

776 См.: Алави Абдулракиб Абдулмажид. Преступление и наказание по Уголовному кодексу Республики Йемен: Дис. … канд. юрид. наук. Ка-

зань, 2003.

532

изучении действующего положительного уголовного права, т. е. уголовного законодательства в тесном смысле… Это есть центр, около которого должна вращаться наука уголовного права». Вместе с тем автором признаётся, что наука одним действующим правом не может и не должна ограничиваться. С одной стороны, будучи отделённым от своего прошлого и от современности, он станет непонятным и мёртвым. С другой стороны, за исследованием de lege lata идёт исследование de lege ferenda, и здесь ограничиваться одним действующим законодательством нет возможности.

Сообразно этому необходимыми условиями для прогресса науки уголовного права, по мнению лектора, выступают:

1) национальное направление, в соответствии с которым российская наука должна иметь национальный характер. Грешим в этом вопросе более всех мы, русские, замечает Н. Д. Сергеевский, за что и подвергаемся вполне заслуженным порицаниям в западной Европе. В частности, многому – дурному и хорошему – научились мы от немцев, но не научились одному искусству: быть такими же русскими, какими немцы являются немцами. Золотые слова!

2)сравнительный метод. Чувство национального не означает, что русский криминалист должен ограничиться рамками отечественного права и закрыть глаза перед всем не русским. «Это значило бы из одной крайности удариться в другую, хотя

ине худшую, но, во всяком случае, для науки права весьма вредную». Проповедовать национальную замкнутость – значит отрицать новейшую историю права и ставить на место реальной действительности свою собственную, может быть, произвольную утопию. Цивилизованным народам не суждена замкнутая жизнь, международные влияния проникают во все сферы, и игнорировать это мы не можем. Лектор обращает внимание на то, что «задача при пользовании чужеземным материалом заключается в том, чтобы не дать ему того значения, которого он не имеет; он должен служить средством для ознакомления с опытом других народов и запасом готовых знаний, но не предметом подражания». Немцы и в этом отношении могут служить примером: гордые своей юридической литературой, они тем не менее весьма дорожат знанием права других государств;

3)наука уголовного права не может ограничиваться изучением только уголовно-правовых предписаний. Лишь немногие

533

положения кодекса самодостаточны; содержание многих из них невозможно понять без обращения к смежным отраслям, таким как гражданское или государственное право. Н. Д. Сергеевскому импонирует та мысль И. Я. Фойницкого, что все законы государства должны представлять собой единое целое, написанное одной рукой, одним языком; отделить уголовный закон от других областей права и рассматривать совершенно отдельно, изолированно было бы неправильным. Криминалист, ограничивающий свои занятия только уголовными законами, говорил он в своей лекции, изучает одну только форму, не касаясь содержания; он знает, как наказывает закон, но очень часто не будет знать, за что наказывает закон и что стремится он охранить своей карой.

И в этой части лектор вкупе с профессором Фойницким, безусловно, прав, хотя действительность нам даёт немало примеров иного характера. Так, Федеральный закон «Об оружии» 1996 г. к самостоятельным видам оружия относит, в частности, холодное и метательное. В противовес этому УК РФ 1996 г., устанавливая уголовную ответственность, говорит о незаконном сбыте или изготовлении холодного, в том числе метательного оружия (ст. 222, 223). Или: вопреки ст. 454 ГК РФ, ст. 127-1 УК в первоначальной редакции определяла торговлю людьми как «куплю-продажу человека либо его вербовку, перевозку, передачу, укрывательство или получение». Можно ли в таких случаях вести речь о едином целом, о написанном одной рукой тексте закона?

4) прошлое закона. По убеждению Н. Д. Сергеевского, наука уголовного права не может ограничиться действующим правом, оставив в стороне его прошлое, его историю. Необходимо проследить происхождение права, всю его генеалогию. Говоря об изучении старины, пояснял лектор, мы говорим не о возвращении к ней, а об исследовании в ней источников и корней настоящего. Ссылаясь на мнение Савиньи, он подчёркивал: не буква старого закона нужна нам, а дух его. Дух же можно понять только по старому тексту. Проследив происхождение известного института или законоположения, мы узнаём те условия, которые породили его и которые влияли на его развитие. В свою очередь, зная это, мы получаем возможность оценить его современное значение, получаем возможность решить: должно ли быть это законоположение сохранено или оно должно уступить

534

место другому как потерявшее своё жизненное основание вследствие изменившихся условий.

Следует признать справедливым высказанное лектором суждение: «Едва ли мы ошибёмся, если скажем, что всё развитие нашего уголовного законодательства, начиная с Петровской эпохи и даже до последних дней, пропитано тем противуисторическим и антинациональным духом, который так хорошо выразился в известном приёме Сперанского, который заказал немцу, никогда не бывавшему до того времени в России и почти не знавшему русского языка, сочинитьдляРоссииновоеуложение».

Занимая отрицательную позицию по отношению к натурфилософии в науке уголовного права, лектор без достаточных к тому оснований, на наш взгляд, громит некоторые «более мелкие изобретения, которые вырастают и пропадают в доктрине как метеоры или, вернее, как мыльные пузыри, не оставляя после себя ничего, кроме недоразумений…». К числу таких «пузырей» – родных детей философии – он относит понятия пря-

мого и косвенного умысла (dolus gеnеralis, dolus indirectus), ви-

ды вины (сulpa), теории уменьшенной вменяемости и т. п., которые, как известно всем современным юристам, доказали свою жизненность. Мы поэтому, напротив, считаем серьёзным достижением юриспруденции законоположения, сформулированные в ч. 1 ст. 24 УК РФ («Виновным в преступлении признаётся лицо, совершившее деяние умышленно или по неосторожности») и ст. 25 УК («Преступлением, совершённым умышленно, признаётся деяние, совершённое с прямым или косвенным умыслом»), равно как и законодательную дефиницию «уменьшенной» вменяемости в ст. 22 УК. Речь в данных случаях идёт о законодательных конструкциях, навеянных, вопреки мнению Н. Д. Сергеевского, не исключительно вольнодумством сторонников философского направления в юриспруденции, а продиктованных самой жизнью, практикой. Так, выделение – в качестве относительно самостоятельного – прямого умысла важно для понимания стадии покушения (покушение возможно только с прямым умыслом), для надлежащей индивидуализации наказания (прямой умысел при прочих равных данных свидетельствует о большей общественной опасности содеянного виновным). Если преступление совершено с косвенным умыслом, содеянное квалифицируется по наступившему результату, а если с прямым – исходя из субъективной на-

535

правленности поведения виновного, т. е. виды умысла сказываются на процессе квалификации преступного поведения. Важное уголовно-правовое значение имеет и «уменьшенная» вменяемость, когда вменяемое лицо во время совершения преступления в силу психического расстройства не может в полной мере осознавать фактический характер и общественную опасность своего поведения либо руководить им. Такое лицо, вопервых, как вменяемое лицо подлежит уголовной ответственности; во-вторых, сопровождавшее преступление психическое расстройство (не исключающее вменяемости) учитывается судом при назначении наказания; в-третьих, такое психическое расстройство может послужить основанием для назначения преступнику мер медицинского характера.

Впрочем, и сам Н. Д. Сергеевский признаёт, что сторонники философского направления в науке уголовного права также создают своипостроения неиз сугубо чистого разума, поскольку «разум не свободен и не творит сам из себя ничего». О правильности такого вывода свидетельствует легализация принципов уголовного права («принципов уголовной ответственности» – по терминологии современного законодателя, см. ч. 2 ст. 2 УК РФ). В период разработки и принятия ныне действующего Кодекса многие юристы, и прежде всего практические работники, выступали против включения в него норм о принципах, мотивируя своё неприятие прежде всего их абстрактностью, практической никчёмностью, «голым теоретизированием». В условиях серьёзного противодействиябольшинству разработчиковУКудалосьотстоятьпозицию о необходимости не только закрепления в Кодексе определенного круга принципов, но и приведения их законодательных дефиниций (ст. 3–7). Другое дело, что в результате игнорирования принципов, и прежде всего, как это ни странно, в законотворческой деятельности, ожидаемого эффекта не удаётся достичь, а вносимые дополнения и изменения в уголовный закон носят нередко беспорядочный и противоречивый характер, превращая Кодекс в разноцветное лоскутное одеяло. Но в этом не вина закрепленных в уголовном законе принципов, а их беда, ибо неприменение или искажённое применение соответствующего законоположения лишает его жизненности, возможности эффективно воздействовать напроцесснормотворчестваиправоприменения.

Исходя из вышеизложенного, представляется правильной умеренная позиция, в своё время проповедуемая А. Ф. Берне-

536

ром и его сторонниками. С одной стороны, теория не должна отрываться от жизни, от практики, равно как и закон не должен быть итогом «припадков субъективно-созидательных стремлений». В этой части лекторская позиция Н. Д. Сергеевского нам представляется безусловно правильной. С другой стороны, наука уголовного права, законодательство и практика не должны уподобляться червю, копающемуся в навозной куче. Верно замечено лектором: криминалист философского направления, как и позитивист, должен брать (и берёт) материал из эмпирических наблюдений; в то же время реальные отношения в обществе и внешние факторы должны осмысливаться и учитываться при издании и применении закона. К этой мысли в конечном счёте склоняется и сам лектор, говоря: «отрекаясь от философских направлений и приёмов, мы не считаем, однако, возможным ограничиться одним действующим уголовным законодательством и далее никуда не ходить и ничего не искать… Мы далеки от мысли стать на сторону этого направления, иначе говоря, превратить науку уголовного права в практический комментарий к кодексу. Философское направление – это великан, принесший много вреда и много хорошего; это – сила. Наоборот, комментаторское направление есть бессилие, прикрывающееся знаменем непосредственной, ближайшей пользы. У писателей философского направления среди самых чудовищных построений прорываются нередко в высшей степени меткие мысли, которые, сами по себе, получают большое значение и для теории, и для практики».

Мудрое и смелое признание учёным важности философского направления в науке уголовного права!

Основным научным трудом, который Н. Д. Сергеевский подготовил в период своей педагогической и исследовательской деятельности в Демидовском юридическом лицее, является его магистерская диссертация «О значении причинной связи в уголовном праве»777. Проблематикой причинной связи он на-

777 См.: Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве // Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 21. Ярославль, 1880. С. 1–130 (начало); Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве // Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 22. Ярославль, 1880. С. 131–193 (окончание). В дальнейшем при цитировании сохранена орфография и пунктуация Н. Д. Сергеевского, соответствующая времени написания им сочинения о причинной связи. От-

537

чал заниматься по совету профессора Н. С. Таганцева еще в 1872 г., и именно этой теме была посвящена диссертация Н. Д. Сергеевского на соискание степени кандидата наук.

Магистерская диссертация явилась, по признанию самого автора, «данью уважения ученика к учителю». Защита (диспут) данной диссертации состоялась в Санкт-Петербургском университете 21 апреля 1880 г. Официальными оппонентами выступили учитель соискателя Н. С. Таганцев и И. Я. Фойницкий, в качестве частного оппонента – Н. А. Неклюдов. Три оппонента – известные отечественные криминалисты, профессора – высоко оценили научное исследование Н. Д. Сергеевского и последнему была единогласно присуждена ученая степень магистра.

По словам автора, в своей магистерской диссертации он преследовал цель на основе имеющихся разработок по вопросу о причинной связи «сделать прогрессивный, объединяющий шаг в последовательной разработке предмета, шаг, от начала до конца основанный на том, что уже сделано раньше». Во введении работы Н. Д. Сергеевский показывает различия между, говоря современным языком, материальными и формальными составами преступлений. Здесь же он подчеркивает, что применительно к первого рода составам разрешению вопроса о вменении должно предшествовать «предварительное констатирование надлежащей связи между явлением, образующим собой нарушение нормы, и деятельностью лица, которому это нарушение вменяется»778. Однако, как признается сам автор, отыскание этой (причинной) связи не всегда легко и задачей теории является всесторонне исследование данного вопроса и выработка общих правил для судебной практики. В последующем на страницах своего сочинения Николай Дмитриевич с блеском решает поставленную задачу.

Согласно авторской концепции, причиной должно признаваться каждое условие из совокупности факторов, вызвавших явление. «Водород, кислород и огонь производят явление взрыва; для этого явления одинаково необходимы все три элемента, необходимо далее, чтоб они стали в известное соотношение и

метим, что анализируемый труд переиздан в наше время (см.: Сергеевский Н. Д. Избранные труды / Отв. ред. и автор биографического очерка А. И. Чучаев. М., 2008. С. 295–445).

778Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве

//Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 21. С. 7.

538

чтобы присущие им силы начали действовать. Мы не можем признать ни одного из них имеющим большее, сравнительно с другими, значение… Все эти силы будут условиями явления, все будут его причинами»779. Таким образом, ученый исходил из равноценности условий, породивших какое-либо явление и на этом основании критически относился к теориям, построенным на иных посылках (в частности, теориям «ближайшей причины», «адекватной причины», «исключительной причины»).

Однако для юридических наук, продолжает Н. Д. Сергеевский, «представляется вполне возможным признавать за причину только действия человека, все же остальное подводить под общее понятие необходимых условий и специальному рассмотрению не подвергать»780.

Отправной точкой авторской концепции причинной связи явилась теория необходимого условия, которая «представляет собой непоколебимое основание для всех дальнейших построений». Ввиду этого для установления искомой связи между действием человека и последствиями «следует только мысленно выделить это действие из всей суммы предшествующих фактов, и если окажется, что, несмотря на то, последствия наступили бы в том же порядке, то это значит, что последствия эти не могут быть приписаны обвиняемому; если же, напротив того, окажется, что за выделением действий обвиняемого результат не впоследствовал бы или хотя бы и впоследствовал, но не в том порядке, то это значит, что данное лицо есть причина происшедшего результата… Правило это ясно и просто; приложение его к конкретным случаям не представляет никаких затруднений»781. Заметим, что Николай Дмитриевич отнюдь не являлся сторонником хорошо известной ему из немецких источников теории необходимого условия (conditio sine qua non). Он полагал, что эта теория является лишь основой, на которой должно строиться истинное учение о причинной связи.

Итак, причину, на его взгляд, следует искать среди всех человеческих действий, явившихся необходимыми условиями наступивших последствий. При этом способ действия – физическое или психическое воздействие – не влияет на решение дан-

779Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве

//Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 21. С. 21.

780Там же. С. 24-25.

781Там же. С. 27.

539

ного вопроса. «Если я объявлю кому-либо, что при первой попытке его выйти из комнаты я прострелю ему голову, и если подобное заявление состоялось при обстоятельствах, побуждающих верить ему вполне, то разве это не будет точно такое же лишение свободы, как и то, которое достигается посредством замка и веревок?», – задает риторический вопрос ученый. Поэтому в работе делается вывод о том, что «причиной с точки зрения уголовного права может быть всякое действие человека, в какую бы форму оно ни облекалось»782.

Однако при таком подходе причиной явления могут быть названы слишком многие человеческие действия, что, по мнению Н. Д. Сергеевского, неприемлемо. «Причиной смерти лица, например, умершего от простуды, будет и портной, сшивший ему холодное платье, и слуга, ошибочно уверивший его, что погода теплая, и извозчик, который слишком тихо вез его по улицам города в морозный день, и, наконец, он сам, надевший холодное платье в большой мороз. Причиной смерти лица, убитого выстрелом из пистолета, будет одинаково и оружейник, делавший пистолет, и то лицо, которое произвело выстрел… Все это совершенно справедливо: не сшей портной дурного платья, не ошибись слуга в определении температуры, не будь на свете револьверов – все эти лица были бы живы. Но тем не менее для уголовного права это не имеет непосредственного значения. Ясно, что вменены могут быть далеко не все явления, стоящие в причинной связи с действиями человека… Мы не можем сказать, что человек ответственен за все те явления, для которых действия его являются причинами в установленном выше смысле. Для вменения недостаточно такой общей причинной связи: она необходима; но кроме нее необходимы и еще некоторые другие условия»783.

Эти рассуждения привели ярославского криминалиста к выводу о необходимости выделения двух причинных зависимостей явлений от деятельности человека, т. е. двух причинных связей: общей (логической) и специальной (уголовноправовой). Поскольку вопрос о причинной связи ставится в связи с вопросом о вменении, постольку «для уголовного права

782Сергеевский Н. Д. О значении причинной связи в уголовном праве

//Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 21. С. 35.

783Там же. С. 37.

540