Хрестоматия часть 1 / Риккерт

Исходя из указанных выше мотивов, мы до сих пор ничего не говорили об особенностях исторического материала, и потому мы не могли также дать до сих пор никакого ответа на вопрос, почему именно материал исторических наук мы обрабатываем не только генерализирующим, но и индивидуализирующим спосо­бом. Чтобы, наконец, вполне выяснить сущность исторической науки, мы должны попытаться ответить и на этот вопрос, постоль­ку, конечно, поскольку материальные особенности исторических объектов можно понять из формальной логической сущности исторического метода.

Решающее значение имеет при этом, опять-таки, связь между индивидуализирующим и относящим к ценности пониманием дей­ствительности. Потребность в индивидуализирующем понимании действительности должна прежде всего находиться там, где объек­ты теснее всего связаны с ценностями. Если мы вновь обратим­ся к донаучному образованию понятий, то мы вспомним, что характерным признаком его повсюду является то обстоятельство, что, во-первых, по преимуществу люди рассматриваются в нем, как индивидуумы, и что, во-вторых, для индивидуальности этих людей особенное значение имеет то, что является выражением их духов­ной жизни (Seeienleben). Даже более того. Для нашего индиви­дуализирующего понимания действительности интерес к духов­ной жизни человека является до того господствующим, что по­нятие индивидуума вообще сплошь и рядом склонны отождеств­лять с понятием личности и что нужно известное усилие мысли, чтобы сознать, что вообще любому объекту в такой же степени присущи абсолютно индивидуальные черты. Должна ли история, как наука, относящая свои объекты не к чисто личным, индивиду­альным, но к всеобщим ценностям, — должна ли она, и если да, то в какой степени должна она изображать отдельные личнос­ти, — это зависит исключительно от того значения, которое отдельные личности во всей своей единственности и своеобра­зии имеют по отношению к всеобщим ценностям, и постольку научное индивидуализирование может весьма сильно отличаться от донаучного. Ввиду того, однако, что историей занимаются люди, научное изображение единичного и особого (Besonderes) и должно быть направлено главным образом на духовную жизнь человека. На этом именно основании исторические науки и при­числялись обыкновенно к «наукам о духе». Таким образом про­тиворечие наук о природе и наук о духе, которое мы сначала с логической точки зрения оспаривали, получает теперь, с предмет­ной точки зрения, некоторое оправдание, поскольку вообще, гово­ря о материале истории, имеет смысл различать между физичес­ким и психическим.

Но это не может, конечно, служить возражением против по­пытки придать в логике первенствующее значение противоречию генерализирующего и индивидуализирующего методов. Напро­тив, плохо обстояло бы дело с нашим логическим делением наук, если бы последнее не в состоянии было объяснить того факта, что индивидуализирующие науки занимаются преимущественно духовными явлениями. Мы не только по-прежнему считаем, что различие природы и духа не может и не должно служить исход­ным пунктом для логической теории, но даже думаем, что мнение это наше теперь еще более подтверждается. Дойдя в свою оче­редь до различия природы и духа, мы теперь вполне ясно видим, почему, называя историю «наукой о духе», этим термином выра­жают лишь такой признак исторической науки, который с логической точки зрения является второстепенным, и почему, даже независимо от этого, термин этот непригоден для того, чтобы вполне точно охарактеризовать материал этой науки. Ибо, во-первых, историк интересуется не исключительно, но лишь преи­мущественно духовной жизнью и, во-вторых, истории совсем не нужно проводить такого строгого абстрактного различения между духовной жизнью и телесными процессами, как это делает пси­хология, разлагающая мир на две области, взаимно исключаю­щие одна другую. Напротив, история всегда видит в духовной жизни лишь один из элементов полной непосредственно пере­житой действительности, понимая ее таким образом в реальной связи с телесными процессами. Наконец, материалом историчес­кой науки отнюдь не является вся духовная жизнь, даже не вся духовная жизнь человека, но лишь определенная, сравнительно незначительная часть духовной жизни принимается главным обра­зом во внимание историком. Поэтому для обозначения сущнос­ти истории понятие науки о духе является одновременно и слиш­ком узким и слишком широким.

Для того, чтобы отграничить эту часть духовной жизни и тем самым еще точнее охарактеризовать материал исторической нау­ки, мы должны опять-таки исходить из уже найденного нами понятия исторического метода, и притом, имея в виду особеннос­ти тех ценностей, которые в индивидуализирующем образовании понятий определяют выбор существенного. Это всегда всеобщие человеческие ценности, иными словами, исторически существен­ными могут стать лишь те объекты, которые по отношению к общественным или социальным интересам обладают значением. Поэтому, вследствие исторической связи частей с историческим целым, т. е. с обществом, главным объектом исторического иссле­дования является не абстрагированный от него человек вообще, но человек, как социальное существо, и опять-таки лишь пос­тольку, поскольку он участвует в реализации социальных ценнос­тей. При этом нужно, конечно, понятие societas понимать в воз­можно более широком смысле, так, чтобы под него подпадали также и формы общения людей науки и искусства. Если процесс реализации всеобщих социальных ценностей в течение истори­ческого развития мы назовем культурой, то тогда мы сможем сказать, что главным предметом истории является изображение частей и целого культурной жизни человека, и что всякий с исторической точки зрения важный материал должен стоять в какой-нибудь связи с культурной жизнью человека, ибо только в таком случае мы будем иметь возможность относить его к всеоб­щим ценностям, исследуя его во всей его особенности и индиви­дуальности.

Ценности, определяющие в истории выбор существенного, мож­но поэтому также назвать всеобщими культурными ценностя­ми (Kulturwerte) Мы уже познакомились с ними на примерах таких понятий ценности, как понятие государства, права, искусства, религии, экономической организации. Само собой понятно, что это не значит еще, что историк должен решать, что является прогрессом и что регрессом культуры, ибо, решая этот вопрос, он от теоретического отнесения к ценности перешел бы к практи­ческой оценке явлений. Его собственные культурные идеалы сов­сем не должны иметь решающего значения при обработке им своего материала, ему нужно лишь понимать всеобщие культур­ные ценности людей и народов, им изображаемых, для того, что­бы посредством чисто теоретического отнесения к ценности отде­лять существенное от несущественного. Историческое исследо­вание не ограничивается, однако, одними только явлениями культуры. В особенности, когда речь идет о выяснении причин исто­рических событий, необходимо иногда принимать во внимание и такие объекты, которые всецело принадлежат к «природе»; т, е. к действительности, понятой обыкновенно отвлекающимся от цен­ностей и генерализирующим методом, но индивидуальность ко­торых точно так же имеет значение, как, например, климатические особенности местности, географическое положение страны и т п. Объекты эти всегда должны находиться в причинной связи с явлениями культуры, и притом историк всегда должен иметь в виду то значение, которое они имеют для культурных ценностей. Лишь в таком случае они могут иметь место в историческом изображении действительности. Во всяком случае центром иссле­дования индивидуализирующей науки всегда должна являться какая-нибудь часть единичного развития культурной жизни.

Вряд ли нужно еще особо разъяснять, что, утверждая это, мы отнюдь не имеем в виду защищать, как это часто ныне случается, какой-то особый «культурно-исторический метод» в противопо­ложность методу политической истории. Логика не может ре­шить вопроса о «подлинной области исторического исследова­ния», тем более, что вопрос этот вообще не совпадает с вопросом о сущности исторического метода. Вряд ли вообще имеет смысл противопоставлять политическую историю культурной, ибо и та и другая применяют один и тот же индивидуализирующий метод. Правда, возможно, что культурная история в общераспространен­ном ныне более узком смысле слова употребляет больше группо­вых понятий, нежели история политических событий. Мы знаем, что сущность исторического метода не меняется от большего или меньшего употребления групповых понятий. Да и независи­мо от этого, неизвестно еще, действительно ли культурная история должна быть более «коллективистической», нежели полити­ческая история. Ибо ни для одной области культуры нельзя дать общего решения вопроса о значении отдельных личностей; в каждом отдельном случае вопрос этот должен решаться особо.

Во всяком случае, учение о методе должно коснуться всех этих вопросов лишь для того, чтобы еще резче подчеркнуть, что они ничего не имеют общего с логическими исследованиями. Логический дилетантизм нашего времени также и сюда внес много путаницы, но значение его по существу не настолько велико, чтобы имело смысл разбирать его здесь более подроб­но. Слово «культура» мы употребляем здесь в таком смысле, что политическая жизнь является частью культурной жизни во­обще. Оно должно обозначать не что иное, как совокупность объектов, имеющих непосредственное значение для осуществле­ния всеобщих ценностей Вследствие этого общеобязательного и необходимого отнесения к ценности, генерализирующая нау­ка не в состоянии дать вполне исчерпывающего изображения этих объектов, они требуют обработки их посредством индиви­дуализирующего метода Мы видим, таким образом, в каком смысле история необходима для культурного человека. Куль­турный человек (Kulturmensch) всегда будет относить действи­тельность к всеобщим культурным ценностям, так что необходи­мо должен возникать вопрос, каким образом реализовалась куль­тура в ее единичном развитии, и ответ на этот вопрос может дать одна лишь индивидуализирующая история, а никак не генера­лизирующая наука.