Заславский (2)

Воспоминания Людендорфа не имеют ничего общего с 'Этими «слабостями». Заметьте, это ведь не учебник

са. Но картины поля сражений, картины окопной жизни, даже картины тыловой солдатской жизни вы ни ра-

генеральской, точки зрения. Война для него интереснее, чем ее исход, чем ее цель, чем ее смысл. Его воспоминания ничем не отличаются от воспоминаний како- го-либо знаменитого шахматного мастера. Даже проиграв Алехину, Капабланка остается артистом своего дела, и в проигранной партии его интересуют прежде всего ходы, приведшие к такому, а не иному результату. Вся книга генерала Людендорфа — это анализ военных, стратегических ходов. В своей железной самоуверенности он глубоко убежден, что иного подхода к войне и быть не может. Разговоры о «последней войне», о разоружении, о вечном мире —это все такой вздор для генерала, такая неприличная болтовня, что он не желает

на небе и должен быть монарх на троне. А если временно монарх слетел, то тем хуже для народа, и надо восстановить монарха. Людендорф мог бы -дополнить свои воспоминания о войне воспоминаниями об органи-

51

зации фашистских дружин, о подпольной своей контрреволюционной работе, но это, естественно, не входило в задачу данной книги. Он обрывает воспоминания на перемирии.

И все же в этой книге, насквозь генеральской, насквозь пропитанной духом старой, милитаристской, импе-

риалистической Германии, есть надрыв, есть трещина. Вы видите пред собой старого, прямого, как палка, за-

тянутого в мундир генерала, у которого, казалось бы, есть только прямые, жесткие, суровые слова, который

всегда бесстрастен, чертовски самоуверен, которого не прошибешь никакими словами протеста, возмущения, не-

годования. Кричите такому генералу: палач, убийца, мясник! — он не пошевельнется. Ваш крик не дойдет до

него. Он не поймет, почему волнуется Барбюс, почему миллионы народа восстают против войны.

Но вот на ваших глазах стальные глаза генерала загораются, в них недоумение, обида, раздражение. В спокойном, холодном голосе прорываются визгливые нотки. Ровная речь, презрительная и высокомерная, сбивается

на жалкую брань. И генерал уже не похож на прямую палку. Он напоминает скорее плакучую иву. Он всхли-

пывает унизительно... Что случилось с генералом?

Но вы представьте себе такую картину: у великого, прославленного, гордого своей непобедимостью шахматного мастера вдруг оживают пешки на доске. Пешке сказано: а5—в7,—а она сворачивает в сторону. Конь пры-

гает прямо вперед, слоны прорывают всякие заграждения... Так нельзя играть! Великий, прославленный мастер, учитель теории ходов смотрит растерянно на доску. Он превращается в обыкновенного смертного, поте-

рявшего чудесную лампу Аладина. Пешки не смеют ходить по своей воле! Если пешки выйдут из воли мастера,

конец великому искусству игры...

Вот это «несчастье» случилось на штабной доске генерала Людендорфа. Ожили пешки. Это случилось не

сразу. Это началось с «пропаганды», перешло в «революционные настроения» и закончилось форменной рево-

люцией. Что это такое? Генерал Людендорф никогда не подозревал, что «такое» может произойти, что дивизии,

назначенные на фронт, самовольно уйдут в тыл, что пешки перестанут повиноваться офицерам. Как только это

52

кратов, но в особенности рабочих и большевиков. О проклятые большевики! Они-то и испортили всю игру. Сна-

чала, когда вспыхнула революция в России, у Людендорфа, по его признанию, «свалилась гора с плеч». Он радовался этой революции в другой стране, расценивая ее только с узкостратегической точки зрения: освободилось столько-то дивизий на Восточном фронте. Но революция стала распространяться успешнее, чем новоизобретенные ядовитые газы. Революция проникла в германские и не только в германские войска. Американское вмешательство спасло генерала Фоша от той же революционной заразы, которая испортила игру Людендорфа. Впрочем, и у Фоша самодовольный басок срывался на пронзительный визг, когда он вспоминал, как экспедиционная армия в Одессе и флот на Черном море сорвали ему задуманный апофеоз мировой войщл. Торжество по-

бедителей не было доведено до конца. По замыслу версальских режиссеров, последним актом предполагалось

очищение Москвы от коммунистов и восстановление царской России — французскому отечеству и английскому

капиталу во славу. Фош переставил пешки на штабношахматной своей доске, но пешки неожиданно выбросили офицеров за борт и еще выбросили красный вымпел над бортом. Так играть нельзя!

Революция предстала перед генералом как неизбежное последствие империалистическойвойны. Понял ли генерал смысл этой угрозы? Нисколько. Он не разбирается в причинах такого поворота событий, он только ру-

прочно стояли бы на местах, им указанных. И стало быть, и впредь надо рассуреливать рабочих, большевиков, вообще всех несогласных с генералом. Это не только воспоминания о войне, это программа управления, программа подготовки новых войн. Революция ничему не научила самого выдающегося из буржуазных гене-

53

ралов. Он стоит перед надвигающимися грозными событиями такой.же прямой, как палка, неподвижный, как

палка, непримиримый, как палка. Он кажется со стороны весьма грозным генералом. Но внутри есть червоточина: он боится революции, как никогда не боялся

ее раньше. У него есть суеверный страх перед революцией, которая действует какими-то странными, непонятными его генеральскому уму путями. Знаменитый' по своей шутовской роли гетман Скоропадский был до этого совершенно серьезным полковником. Он рассказывает генералу Людендорфу, что сам не понимает, как это

вдруг с началом революции растаял чуть ли не в один день его полк, так, казалось, преданный своему началь-

ству. Скоропадский не понимал, и Людендорф не понимал. Поэтому революция и играла этими генералами,

как пешками. Скоропадский захлебнулся и погиб, Людендорфы вынырнули, уцепившись за-'спасательный круг социал-демократии. Но, ничего не понимая в великих социальных явлениях своего времени, чуждые современ-

классовые интересы. Рабочий класс, обманутый реформистами, еще может начать войну за интересы капитали-

стов под управлением генералов. Но он неизбежно кончит эту войну гражданской войной за свои интересы.

1929 год.

МУЖИК, БАУЭР, КОЛХОЗНИК

Визвестной щедринской беседе немецкого «мальчика

вштанах» с русским «мальчиком без Штанов» есть такое место*;

«МАЛЬЧИК БЕЗ ШТАНОВ. У тебя звание-то есть ли?

МАЛЬЧИК В ШТАНАХ.

МАЛЬЧИК БЕЗ ШТАНОВ. Это мужик, что ли? МАЛЬЧИК В ШТАНАХ. Не мужик, но земледелец. МАЛЬЧИК БЕЗ ШТАНОВ. Ну да, известно... мужик.

54

МАЛЬЧИК В ШТАНАХ. Нет, земледелец. Мужик — это русский, а у нас — земледелец.

'МАЛЬЧИК БЕЗ ШТАНОВ. Натко, выкуси»

Всатирическом этом диалоге очень ярко выражено

историческое различие между русским и германским крестьянином до революции. Оба земледельцы, но один

на гордое заявление немецкого мальчика в штанах

баузра, как и сын фермера,— это мальчик в штанах. Сын

мужика — мальчик без Штанов. Этот образ подсказала сатирику действительность. Каково бы ни было прежде

положение баузра и фермера, оно было несравнимо с

царской России. Встреча мальчика без штанов с мальчиком в штанах происходила не только в сатирическом рассказе Салтыкова-Щедрина. Такая историческая встре-

ча имела место во время империалистической войны, когда сотни тысяч русских мужиков попали в качестве

пленных в германскую деревню. У них было такое представление, что в Германии сплошь буржуазия — живет она и в городе и в деревне. Уровень жизни германского крестьянина был значительно выше~уровня жиз-

ни русского крестьянина. Значительно выше был и агрикультурный уровень. В щедринской беседе мальчик

без штанов говорит: «Вот у вас хлеба хорошие, а у нас весь хлеб нынче саранча сожрала». Он описывает так жизнь русского дореволюционного земледельца: «Ты ждешь, что хлеб будет, ан вместо того —лебеда. Сегод-

ня лебеда, завтра лебеда, а послезавтра саранча, а потом выкупные подавай».

Мальчик без штанов говорит об этом с некоторым цинизмом, потому что не верит, чтобы могло быть ина-

че. Иностранные писатели называли это «фатализмом» русского крестьянина и на этом основании пророчили

псовал социалистической революции. Привычка, мол,—

55

вторая натура, а русский мальчик без штанов до того привык к этому своему бедственному положению, что никакого другого уже не хочет и к другому неспособен. Вымышленный щедринский разговор происходил пятьдесят лет назад, он отражал состояние русского крестьянина через двадцать лет после так называемого «освобождения крестьян», но картина оставалась точно такой же вплоть до империалистической войны и до рево-

люции. Даже, пожалуй, хуже стало сравнительно-(с бауэром и фермером) положение мужика. Столыпинская

собственности, своей и чужой, как к святыне. У маленького мужика, напротив, чрезвычайно неуважительное отношение ко всякой собственности —даже, пожалуй, и к своей, потому что, в сущности, нет у него собственности. «Правда ли,— спрашивает мальчик без штанов,— что у

вашего царя такие губернии есть, в которых яблоки и вишенпе по дорогам растут и прохожие не рвут их?» Мальчик в штанах отвечает изумленно: «Но кто же имеет право сорвать вещь, которая не принадлежит ему в собственность?» «Ну, у нас, брат, не так,— говорит мальчик без штанов с некоторой даже гордостью.— У нас бы не только яблоки съели, а и ветки все бы обломали. У нас намеднись дядя Софрон мимо кружки с керосином шел — и тот весь выпил».

Не будем останавливаться на других отличиях маль-

чика без штанов от мальчика в штанах. Почти все они сохранялись полностью до революции, и это давало

основание буржуазным идеологам бауэров и фермеров говорить в тоне чрезвычайного превосходства о варварской России. На этом основании реакционные идеологи, выдающие себя за социалистов, предлагали русскому крестьянину, фигурально выражаясь, сначала надеть штаны, а уж потом строить социализм. Бауэр с большой буквы, Отто Бауэр, до сих пор изображает из себя такого чистенького и аккуратного немецкого мальчика в шта-

56

нах, который доброжелательно и назидательно читает лекции Советскому Союзу о пользе штанов. Уже Щедрин высмеивал эти лекции. Они стали смешнее с тех пор, как сам Отто Бауэр ходит без штанов.

** *

Вэтом первая разительная перемена. Если бы попытаться теперь, в свете нынешних фактов, восстановить беседу мальчика в штанах с мальчиком без штанов, то

есть свести германского, американского и советского земледельцев, то оказалось бы, что бауэр и фермер лишены этой необходимейшей части туалета. Они не только обезземелены, но и обесштанены почти в буквальном, а по отношению к детям в буквальнейшем смысле слова. Дети германских бауэров и американских фермеров сплошь и рядом не посещают школы, потому что не в чем выйти из дому: нет платья, нет обуви. Это засвидетельствовали недавно бургомистры ста шестидесяти сел Германии. Нужда дошла до крайней степени. Во многих дворах

продано уже все из движимости, что можно было продать. За долги подлежат продаже с молотка усадьбы, но

очень часто аукцион не может состояться, потому что нет охотников покупать землю. Она стала обузой в эпоху

всеобще! о капиталистического кризиса, с особой силон ударившего во всех буржуазных странах по земледелию бауэров и фермеров. Германский крестьянскиймальчик— это теперь мальчик без штанов. И он разговаривает 'уже

совсем не так, как разговаривал его щедринский предшественник, его отец или дед. Он либо жалуется слезли-

во, либо протестует и угрожает. Бауэр заговорил, как мужик. Да он и стал походить на мужика: не только опустился в быту своем, но и стал терять то искреннее уважение к себе, к своему общественному строю, к своему начальству, к своей религии, которое отличало его в свое время от русского крестьянина. Бауэр был опорой .консерватизма, вместилищем всех патриотических добродетелей буржуазии. Щедринский мальчик в штанах тем и

был противен, что излагал в возвышенном тоне прописные истины капиталистической мудрости и морали. Од-

нако вместе со штанами он потерял теперь и эту мудрость и эту мораль. Американские фермеры в штате Айова, а потом и в других штатах стали силой выгонять

57

судейских чиновников, которые на основании закона приходили к ним описывать за долги усадьбы. И на этот же путь становятся германские бауэры. За неуважением

к закону идет и неуважение к собственности — чужой, потому что от своей собственности почти ничего не оста-

лось. Время, когда на германских дорогах прохожий не срывал яблок потому только, что это святая чужая собст-

венность, прошло, и немецкие мальчики без штанов слушают рассказы об этом времени с не меньшим изумлени-

ем, чем некогда русский мальчик без штанов. В Германии крадут не только на дорогах. В Германии крадут

всюду. Больше всего крадут в банках, в муниципалитетах,

ния приняли баснословный характер. Святую частную собственность приходится охранять пушками и пулеметами.

Потеряв штаны, бауэр теряет и культуру всякого рода, в том числе и агрикультуру. Упадок сельского хозяйства

идет следом за кризисом: когда бауэр вынужден снять с себя последние штаны, чтобы уплатить проценты

по долгам, то ему не до покупки орудий и удобрений. Производство сельскохозяйственных машин катастрофически упало и в Германии и в США. Капиталисты утешают себя тем, что вследствие этого падет и производство хлеба: от этого могут подняться цены на помещичий хлеб.

Таково превращение одной из беседовавших сторон.

На новое свидание германский мальчик может явиться, лишь стыдливо прикрывая рукой существенный изъян в

своем платье. Он стал мальчиком без штанов. Напротив, советский мальчик является на свидание в штанах. Это

неважные еще штаны, но они есть. Благосостояние крестьянской бедноты выросло после Октября. Роли переменились, и теперь мальчик без штанов, сын немецкого бауэра, задает вопрос:

—У тебя звание-то есть ли?

—Я колхозник,—отвечает советский мальчик в шта-

нах.

—Это бауэр, чтоли?

—Не бауэр и не фермер, а колхозник.

.— Ну да, известно... бауэр — мужик.

58

— Нет, колхозник. Бауэр, мужик — это немец; фермер, мужик — это американец, англичанин, а у нас — колхозник.

Мужик исчез уже вскоре после Октября. Теперь начинает исчезать и^ крестьянин. Родилось новое слово и новое понятие, потому что совсем новое явление: «колхозник». Это слово непереводимо на другие языки, пото-

му что другие, иностранные языки еще отражают в своем словообразовании капитализм, а колхозник — это слово, рожденное социализмом. Оно так и звучит в иностранных капиталистических газетах — «colchosnic». Оно так и войдет в словари.

И с этим новым словом входит в быт новое отношение к собственности — не частной, а общественной собственности. Именно в ту эпоху, когда в капиталистическом мире частная собственность низвергается с ее пьедестала святыни ее же собственными жрецами, и государства отказываются платить одно другому святые долги свои, и банкиры отказываются платить клиентам, и казначей-

ства срывают золотой нимб с фунта стерлингов, с франка и марки, и бандитизм становится институтом самого передового капиталистического государства, в Союзе советских социалистических государств провозглашается святость и неприкосновенность общественной собственности. В сегодняшнем колхознике еще живут навыки

и пережитки вчерашнего мужика" У нас еще иногда сры-

вают безжалостно яблоки из общественного, из колхозного сада и при этом ломают также ветки, общественный урожай еще подчас расхищается на корню. Но рядом с этим, вытесняя старое, растет новое, социалистическое

Всесоюзный съезд колхозников был съездом новых людей, каких еще никогда не видала всемирная история

человечества. Он показал миру, как переделывает людей социалистическая-революция, творимая рабочим классом

под .руководством Коммунистическойпартии.

1933 год.

59

ПРОРОКИ И ПЛАНОВИКИ

Когда вещий Олег обратился к волхву, кудеснику и любимцу богов, вышедшему из темного леса навстречу княжеской дружине, с просьбой ответить на вопрос:

«Что сбудется в жизни со мною?»,— то эго было, по сути, предложение плановику того давнего времени.соста-

вить план княжеской деятельности на ближайшие годы. Любимец богов, как известно, сказал, что «грядущие го-

ды таятся во мгле», однако не отказался от пророчества, к которому его обязывала профессия.

Грядущие годы таятся во мгле... Эта формула сопровождает классовое общество с момента его зарождения

до нашего времени. Любимец капиталистических богов, пророк буржуазии Генри Форд заканчивает свою книж-

ку «Сегодня и завтра» словами: «Никто не может ничего сказать о будущем. Не будем о нем заботиться». Тем >не менее сам Форд старается планировать будущее

своих заводов, весьма заботясь о том, чтобы прибыль не уменьшалась, а росла.

Потребность предвидения присуща всякому хозяину, будь это фермер на клочке земли или министр финансов крупного государства. Весь вопрос в возможностях планирования и его горизонте. Волхвы, жрецы, кудесники старались проникнуть во мглу времен. Они были плановиками ^античного общества. Они гадали по звездам и составляли гороскопы по полету голубей, m внутренностям животных. Иногда им удавалось угадать, за это их прославляли и называли мудрыми пророками. Таков был Калхас, которого воспел Гомер и высмеял Оффенбах. В подавляющем большинстве случаев они ошибались, за что иногда подвергались суровым карам. Зная опасности своей профессии, пророки и жрецы ста-

рались выражаться темно и запутанно, на классический манер Пифии. Это была перестраховка древних плановиков, в распоряжении которых были такие несовершенные средства, как потроха животных.

Пророк был совершенно необходимой фигурой в классовом обществе с первобытными представлениями о природе. Он был и наиболее уважаемым деятелем в государстве. Его боялись, и к его темным словам прислушива-

60