Билеты по литературе
.docxА всего много пуще
Не прожить наверняка -
Без чего? Без правды сущей,
Правды, прямо в душу бьющей,
Да была б она погуще,
Как бы ни была горька.
Литература наша немало сделала для того, чтобы в грозных, катастрофических обстоятельствах пробудит у людей чувство ответственности, понимание того, что именно от них, от каждого из них-ни от кого другого - зависит судьба страны. Отечественная война не была «разборкой» между двумя кровавыми диктаторами - Гитлером и Сталиным, как это внушают нынче некоторые склонные к изобретению сенсаций литераторы.
Но это ощущение обретаемой, расширившейся свободы возникло у многих, очень многих людей. Вспоминая через много лет фронтовую юность, Василь Быков писал, что во время войны «мы осознали свою силу и поняли, на что сами способны. Истории и самим себе мы преподали великий урок человеческого достоинства.» Война все подчиняла себе, не было у народа более важной задачи, чем одолеть захватчиков. И перед литературой со всей остротой и определенностью встали задачи изображения и пропаганды освободитель- ной войны, они служили им по доброй воле, по внутренней потребности, честно, искренне, эти задачи не были навязаны извне - тогда они становятся губительными для творчества. Война против фашизма была для писателей не материалом для книг, а судьбой - народа и их собственной. Их жизнь тогда мало отличалась от жизни их героев.
Каждый третий из ушедших на фронт писателей - около четырехсот человек - с войны не вернулся. Это большие потери. Может быть, они были бы меньшими, но очень часто писателям, большинство из которых стали фронтовыми журналистами, приходилось заниматься не только своими прямыми обязанностями, а многие просто оказались в строю - воевать в пехотных частях, в ополчении, в партизанах. Никогда писатель не слышал так отчетливо сердце народа - для этого ему надо было прислушаться к своему сердцу. Чувство общности, объединившее сражающийся против захватчиков народ, вело в бой война и вдохновляло художника, окрыляя его творения.
В очерке, написанном в апреле сорок четвертого года, в ту уже пору, когда Москва салютовала победоносным наступлениям Красной Армии, Константин Симонов рассказал о том, какой была тогда война на солдат- ском уровне в ее самой заурядной повседневности.
Чем только не приходилось заниматься писателям в дни войны - вплоть до наставлений по борьбе с танками противника! Если в этом была нужда - а она возникала постоянно в армейских газетах - поэты писали репортажи, драматурги - международные обзоры, прозаики и критики - стихотворные фельетоны. Никто не мог уклониться от повседневной «черной» газетной работы - не имел права. «Я писал, - вспоминал Твар- довский , - очерки, стихи, фельетоны, лозунги, листовки, песни, за метки – все». Можно долго рассказывать, в каких условиях приходилось писателям работать, как доставался им материал, когда они хотели не- пременно получить его из первых рук.
В таких мало располагающих к сосредоточенной творческой работе условиях были созданы книги, которые не потускнели за прошедшие деся тилетия, не перечеркнуты временем, - назову хотя бы некоторые из них. Поэзия – «Василий Теркин» Твардовского, «Сын» Антокольского, «Февральский дневник» Берггольц, лирика Ахматовой, Симонова, Суркова, Сельвинского, Шубина, Гудзенко. Публицистика и художественная проза - статьи Алексея Толстого, «Сталинградские очерки» Грассмана и «Письма к товарищу» Горбатова, очерки и рассказ Платонова и Довженко «Волоколамское шоссе» Бека и «Дни и ночи» Симонова , «Перед восходом солнца» Зощенко и «Молодая гвардия» Фадеева. Драматургия – «Русские люди» Симонова, «Фронт» Корнейчука, «Нашествие» Леонова . Высокого уровня правды достигла литература - такого, что в мирное время, а первые послевоенные или последние сталинские годы, в пору нового идеологического помрачения, она так или иначе, вольно или невольно проверяла себя. И как бы далеко потом Грассман и Симонов ни ушли в осмыслении событий войны, их поздние книги не противоречат тому, что они писали в войну, они не опровержение, а продолжение, развитие, углубление. Внимательный читатель и добросовестный исследователь не могут не заметить связи между «Сталинградскими очерками» Грассмана и романом "Жизнь и судьба", между "Днями и ночами" Симонова и трилогией "Живые и мертвые".
Снова начались гонения в литературе. Разгромная критика очерков и рассказов Платонова, «Перед восходом солнца» Зощенко. Но в ту пору все это мало кому было понятно, надеялись и верили, что после того, как литература столь самоотверженно сражалась, защищая страну, столько сделала для Победы, возвращение к старому невозможно. И народ, заканчивая так трудно ему давшейся, стоившей стольких жертв Победой эту кровавую войну, надеялся и верил, что завоевал неоспоримое право на свободу, добро и правду...
Сразу после войны со всей остротой и драматизмом возникла проблема исторической правды. На приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии 24 мая 1945 года Сталин сказал: «У нашего правительства было не мало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941- 1945 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой». Сегодня может казаться, что эти слова, этот комплимент народу открывали путь, подталкивали к серьезному, основательному историческому исследованию - в том числе и в художественной литературе - войны, к постижению ее уроков, оплаченных миллионами жизней, большой кровью.
Страна пришла к победе на последнем дыхании, разоренной, обезлюдевшей - почти полностью были скошены целые поколения. Тысячи сел были сожжены дотла, сотни городов превращены в руины. Великая - действительно великая, определившая судьбу страны и мира, - победа была нестерпимо горькой. Свидетельствует лирическая поэзия. Вот какой виделась Родина и Победа тогда очень разным поэтам - совпадение поразительное.
Илья Эренбург:
Она была в линялой гимнастерке,
И ноги были до крови натерты.
Она пришла и постучалась в дом.
Открыла мать. Был стол накрыт
к обеду.
"Твой сын служил со мной в полку
одном,
И я пришла. Меня зовут Победа".
Был черный хлеб белее белых
дней,
И слезы были соли солоней.
Все сто столиц кричали вдалеке,
В ладоши хлопали и танцевали.
И только в тихом русском
городке
Две женщины, как мертвые молчали.
Константин Симонов:
Не той, что из сказок, не той,
что с пеленок,
Не той, что была по учебникам
пройдена,
А той, что пылала в глазах
воспаленных,
А той, что рыдала, - запомнил я
Родину.
И вижу ее, накануне победы,
Не каменной, бронзовой, славой
увенчанной,
А очи проплакавшей, идя сквозь
беды,
Все снесшей, все вынесшей
русской женщиной.
Стихотворение Симонова было напечатано лишь через двадцать лет после того, как было написано. Это было в порядке вещей. Удивляться надо тому, что стихотворение Эренбурга проскочило в печать. Ведь Сталин совершенно по-иному оценивал положение дел, за несколько дней до Победы - 1 мая 1945 года - он внушал советским людям, что «наша социалистическая экономика укрепляется и растет, а хозяйство освобожденных областей, разграбленное и разрушенное немецкими захватчиками, успешно и быстро возрождается». Похоже у Сталина не было никакого желания вспоминать войну. Сколько бы не писали тогда о его беспримерном полководческом гении, все это, разумеется, по команде и сценариям вышколенных идеологических служб, он не забывал пережитого в первый год войны страха и унижения.
Трудно приходилось в ту пору для многих писателей, война была настоящим потрясением, они были переполнены увиденным и пережитым. Сразу же после окончания войны , темы с ней связанные, официальная критика объявила неактуальными, больше того, отвлекающими от важных современных задач, от строительства мирной жизни. Произведения о войне вытеснялись с журнальных страниц, вычеркивались из издательских планов.
В эту мрачную пору, когда после постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград» духовная жизнь, казалось, замерла, все-таки появилось несколько прекрасных книг о войне: «В окопах Сталининграда» В. Некрасова, «Возвращение» А. Платонова , «Звезда» и «Двое в степи» Э. Казакевича, «Спутники» В. Пановой, «За правое дело» В. Грассмана. Публикация почти каждой из названных вещей стала возможной благодаря стечению счастливых обстоятельств, некоторые из них по непостижимому капризу Сталина были отмечены.
Но все эти книги были островками в море совершенно иной литературы, Образованном произведениями художественно беспомощными, державшимися на плаву лишь благодаря теме, материалу и нередко, если мягко сказать, вполне сознательно пренебрегавшими реальной действительностью.
Повесть "В окопах Сталининграда" имела принципиальное значение для дальнейшего развития нашей военной литературы. Повесть В. Некрасова поражала непререкаемой достоверностью, несочинённостью, в ней отразился жестокий, дорогой ценой оплаченный опыт солдат и офицеров с "передка". Именно она стояла у истоков столь заметно заявившей о себе на рубеже пятидесятых и шестидесятых годов литературы фронтового поколения, которую потом называли "лейтенантской литературой". В. Некрасов был признанным ее лидером.
Эти писатели, о которых Твардовский хорошо сказал, что они "выше лейтенантов не поднимались и дальше командира полка не ходили" и "видели пот и кровь войны на своей гимнастерке", составили целую плеяду хорошо известных нынче читателям имен: Г. Бакланов и В. Богомолов, Ю. Бондарев и А. Ананьев, К. Воробьев и В. Астафьев, В. Быков и А. Адамович.
Хочу отметить одну общую особенность первых книг о войне писателей фронтового поколения - "мемуарность". Излюбленный жанр этих писателей - лирическая повесть, написанная от первого лица. Их проза не всегда строго автобиографичная, но она насквозь пропитана авторскими воспоминаниями о фронтовой юности. Всех этих писателей буквально выталкивала в литературу сила пережитого на войне, и повести о фронтовой юности, которые они написали, особенно их первые повести, были одновременно лейтенантскими и солдатскими мемуарами. Теми мемуарами, которые в действительности никто никогда не отважился писать. Конечно, у каждого была своя война, и все-таки многое в пережитом на фронте было достоянием тысячи тысяч. Обыденный фронтовой опыт на солдатском и лейтенантском уровне приобрела новое качество при художественном творении. В лирической повести он приближен к читателю так, что артиллерийская канонада и автоматные очереди не заглушают стонов и шепота, а в пороховом дыму и пыли снарядов и мин можно разглядеть в глазах людей решимость и страх, муку и ярость.
Эти повести принесли в литературу тяжелый, кровавый опыт "окопников. Их авторы пережили сами то, что было уделом огромного числа людей, составляющих основание той грандиозной пирамиды, которую представляет собой действующая армия. Рассказанная ими правда была встречена критикой в штыки, хотя происходило все это уже в хрущевские, относительно либеральные времена.
Четверть века с лишним продолжалась эта воинственная идеологическая кампания по искоренению «окопной правды», она дорого стоила литературе, за нее было плачено изуродованными цензурой и не вышедшими книгами, драматическими писательскими судьбами, а закончилась она - таков закономерный финал - прислуживающих властям литераторов. Книги, состряпанные по указаниям и установкам этих властей и превозносимые до небес, оказались перворожденными и давно канули в лету.
В такой душной атмосфере, под таким прессом литература, однако, продолжала нелегкое дело осмысления трагических событий войны. Особую роль в семидесятые годы здесь играл В. Быков - белорусский писатель, чье творчество стало неотъемлемой частью и русской литературы.
В. Быков - художник трагический. Он сосредоточен на исследовании социально-нравственных коллизий, раскаленных добела нашим тоталитарным режимом и тотальной, истребительной войной гитлеровской Германии, он стремится выяснить, что в нечеловеческих обстоятельствах происходит с человеком. Локальность места действия, краткая временная протяженность изображаемых событий, не многочисленность персонажей - таковы структурные особенности Быковских персонажей - таковы структурные особенности Быковских повестей. Сюжеты в его повестях раскручиваются стремительно и непредсказуемо, как в реальной партизанской жизни, где человек не ведал, в какой крутой переплет, в какой капкан может попасть на ближайшей опушке леса или за поворотом ведущей к глухому хутору дороги. Столкновение взглядов, позиций, принципов поведения персонажей отличается крайней остротой и драматизмом, потому что его героям приходится действовать на свой страх и риск, без команды и приказа, когда над ними нет начальства, когда никто не может разделить с ними ответственность за их действия. В. Быков стремится докопаться до причин нравственной подоплеки тех или иных поступков - верности и предательства, злодейства и человечности, мужества и слабодушия, - проникнуть в скрытую при обычном течении жизни и обнаженную жестокими испытаниями глубинную суть характеров.
Следует отметить еще одно явление литературы о войне той же поры. Я говорю не о буме мемуарной и документальной литературы, оказавшем серьезное влияние на литературу художественную, а о документальных книгах, с полным правом причисляемых к литературе художественной, написанных талантливыми писателями. Но дело не просто в слоге. В отличие от мемуаров, авторы которых берутся за перо, чтобы воссоздать достоверную картину исторических событий, в которых они принимали участие, в книгах берется иной разрез действительности - человеческий. Авторов их интересует общественная психология, нравственный мир людей, сила их сопротивления беспредельно жестоким обстоятельствам, вершины и бездны человеческого духа. Назову несколько таких книг, появление которых было подлинным литературным событием: «Разные дни войны» К. Симонова, «Я из огненной деревни» А. Адамовича, Я. Брыля, В. Колесника, «Блокадная книга» А. Адамовича и Д. Гранена, «У войны не женское лицо» С. Алексеевич.
Как бы ни отличались друг от друга лучшие книги о войне, одно объединяло без исключения: твердое убеждение, что эту кровавую, ужасную войну выиграл не Сталин, а народ, он вынес на своих плечах неимоверную ее тяжесть.
Писатель выступает против фашизма с общечеловеческих позиций и поэтому не делит зло на свое и чужое. Решать пришлось каждому, ответственность легла на всех. Защитить родину и свободу могли только свободные люди.
В одном из выступлений А. Твардовский заметил, что действительность - даже героическая действительность - нуждается в подтверждении и закреплении искусством, без этого «она как бы еще не совсем полна и не может с полной силой воздействовать на сознание людей». В качестве примера Твардовский привел сначала «Войну и мир»: «Разве война и победа русского оружия в 1812 году означала бы столько для национального патриотического самосознания русских людей, если бы они знали о ней только по учебникам истории и даже многотомным ученым трудам, если бы, допустим на минуту, не было бы гениального творения Толстого «Война и мир», отразившего этот исторический момент в жизни страны, показавшего в незабываемых по своей силе образах величие народного подвига тех лет!» Вторым примером Твардовскому послужила наша литература о войне: «То же самое можно сказать о литературе, которую вызвал к жизни беспримерный подвиг советских народов в Отечественной войне 1941-1945 годов. Он подтвержден в нашем сознании, в том числе и в сознании самых непосредственных носителей этого подвига, средствами правдивого слов».
Пожалуй, это самая высокая из всех возможных оценка того, что сделала за полвека наша литература о войне...
Билет№19
Военная проза. Как много замечательных имен: В. Быков, К. Воробьев, К. Симонов, В. Некрасов, В. Гроссман. И каждый сказал свое слово в теме войны, неповторимое, звучное, смелое, подсказанное личным опытом, знанием подлинных обстоятельств фронтовой жизни. Среди этих имен – имя Виктора Астафьева, писателя, сумевшего соединить современную тематику с русской литературной традицией.
Центральная проблема повести “Пастух и пастушка” - проблема нравственного выбора. Каждый из героев Астафьева рано или поздно должен сделать выбор между жизнью и смертью, окопной грязью и штабной роскошью, между любовью и ненавистью, добром и злом. Этот выбор особенно сложен на войне, где от твоего решения зависит не только твоя, но и чужая жизни. Писатель утверждает: каждый человек волен в выборе жизненного пути, но и ответствен за свой выбор перед другими, перед Родиной, перед Богом.
Не случайно антитеза становится основным художественным приемом, помогающим воссоздать достоверную картину происходящего и полнее раскрыть характеры персонажей. Герои произведения противопоставлены друг другу по разным признакам. Перед читателем совсем юный, неопытный Шкалик, познающий не только военную науку, но и науку “взросления”. Есть те, кто воюет, “как работает, без суеты и злобы”, “по необходимости да основательно”, подобно алтайцам-кумовьям Карышеву и Малышеву. Вспоминаются герои романа Л. Н. Толстого Тимохин и Тушин, незаметные люди, от которых, по большому счету, и зависел исход сражения.
Астафьеву очень близка историческая концепция Л. Н. Толстого, поэтому, возможно во многом, повесть Астафьева перекликается с романом “Война и мир”. Подобно Толстому Астафьев использует контраст в описании истинных героев и “штабных”. Последних, тех, из кого состоит “свита” командующего фронтом, автор презирает за трусость, приспособленчество, карьеризм. Один из них – “фронтовой барин” – щеголевато одетый, чисто выбритый майор произносит риторические восклицания: “О боже, есть ли предел человеческого безумия?!” А в следующий момент раздираем желанием схватить пистолет немецкого генерала, чтобы “похвастаться перед штабными девицами этаким редкостным трофеем”. Другая – “военная барышня”, “лахудра”, находящая “время стрелять глазами во все густеющее офицерье и с удовольствием отмечать, что ее видят и уже любят глазами”.
Еще резче выступает антитеза в портретных характеристиках застрелившегося немецкого генерала и командующего фронтом.
Описание тела мертвого генерала, его “полуоткрытого рта” с вставной челюстью, “черепа с глубокими залысинами” обнажает мысль о том, что “сановитый чужеземец”, возомнивший себя великим стратегом, не более чем простой смертный. Именно от его решения зависит жизнь и смерть сотен, тысяч людей. Тем более отвратителен он, не оставивший после себя никого, кто любил бы или боялся его, кроме немца-старика, “выходца из пыльных веков”, привыкшего к холуйству, сохранившего собачью преданность хозяину.
Совсем иначе рисует Астафьев портрет командующего русскими войсками. Среди своего окружения командующий выглядит “не лучше солдат, только что вылезших с переднего края”. На его плечах лежит тяжелый груз – моральная ответственность перед каждым простым солдатом. Поэтому автор при описании командующего обращает внимание на “глубокие складки” морщин, “старческие глаза”, в которых “безмерная усталость”. Нравственный долг командующего – разделить с солдатами их трудности и боль, поэтому в словах его звучит “запекшееся горе”, “юдоль человеческая”. “Что-то взъерошенное и в то же время бесконечно скорбное было в узкой и совсем не воинственной спине командующего,…виднелась человеческая незащищенность”.
Ни “агитационная иль еще какая показуха, спектакли неуместны” на войне. И патетические высказывания Ланцова, человека думающего, страдающего, но пускающего “свою боль по ветру”, вызывают раздражение у Бориса Костяева.
На войне многие совершают ошибки, нет, по мнению автора, тех, кто не испытывал бы страха, как Шкалик, или не надеялся на чуда, как Борис, или как Корней Аркадьевич Ланцов, “которого забрали за чернокнижие, за приверженность к богу и вредным разговорам”.
Но есть и те, кто, поступившись собственной совестью, стремится поскорее вылезти из окопной грязи. Так, например, еще до фронта “проявлял высокую сознательность” Пафнутьев, “чего-то на кого-то писал, клепал”. Злой, хитрый, не может он оставить прошлых привычек и на фронте. Штабная жизнь больше привлекает его, пусть за нее приходится унижаться, “хомутничать”, “прислуживать”. Ради спокойной жизни предает он товарищей: “наклепал” на лейтенанта и Мохнакова. Но судьба жестоко наказывает его: подрывается Пафнутьев на противопехотной мине, теряет обе ноги. Просит он прощения у товарищей, но даже Бог отворачивается от него: “пробовал перекреститься, но его отвалило на носилки, и он заплакал, прикрыл лицо рукой”, - такой грех не замолить.
Противоречива фигура старшины Мохнакова. Сильный, хладнокровный боец, он всегда приходит на помощь своему командиру. Но война нравственно и физически уродует Мохнакова: случайно настигшая болезнь разрушает не только тело – выедает душу. Шаг за шагом совершает он ошибки, ненависть ко всему толкает его на путь мародерства. Его нравственный выбор, выбор в пользу зла, ничем оправдан быть не может: ни болезнью, ни войной. Это хорошо понимает сам Мохнаков, говоря: “Весь я вышел, сердце истратил…И не жаль мне никого. Мне и себя не жаль”. Обесцениваются и своя, и чужая жизни. Мохнаков ищет смерти, но “смерть его сторонилась”. И все-таки, писатель оставляет Мохнакову возможность очищения: надевая на себя противотанковую мину, Мохнаков идет на верную гибель, но, уничтожая “бывалый” танк, заслуживает прощение за все грехи.
Нравственный выбор делает и главный герой повести – Борис Костяев. Его выбор – это любовь, любовь даже в самое неподходящее для любви время. Воспитанный в семье учителей, Борис вынес представление о романтическом преклонении перед женщиной, о прекрасном единственном чувстве – о любви – как рождающемся в духовной гармонии с близким человеком и не покидающем до конца жизни. Именно Борис способен в это, далекое от романтики время, носить возлюбленную на руках, вспоминать “далекие безмятежные” дни, читать письма “старомодной” матери. Из тихого “лупоглазого Боречки” герой превращается в мужчину, горячо отстаивающего честь женщины.
Все чаще в повести Астафьева звучит мотив трагического несоответствия жестокой реальности и духовного мира героя, его фантазий, надежд. Здесь – война, разруха, грязный завшивленный солдатский быт, гнетущие воспоминания Люси о девушке, “выпоровшей глаз вальяжному фрицу за парижскую любовь”. Там, в мечтах героя, война кончилась, он приехал за Люсей, взял ее на руки, несет на станцию на глазах честного народа, три километра, все три тысячи шагов.
Еще острее звучит мотив несоответствия ожидаемого и реального на последних страницах повести. Погиб русский солдат. И пусть он захоронен в таком месте, где нет кладбища, но “начальник полустанка сделал домовину из досок,…заострил пирамидку из сломанного столбика…Закончив погребение, мужчины стянули фуражки, скорбно помолчали над могилой фронтовика…”
Но даже этого незатейливого обряда не было совершено. Время диктует свои, подчас бесчеловечные законы. Тело Костяева “подкинули” в заброшенный вагон. “Матерясь, начальник полустанка со сторожем сбросили труп в неглубоко вырытую ямку”, а пьяница-сторож “проявил находчивость и снял с покойника белье”. Вот так появился “могильный холмик” неизвестного солдата.
Мечтам не суждено сбыться. Война разрушает любые планы, любую человеческую логику. Наивысшего напряжения философский конфликт повести – конфликт жизни и смерти – достигает в четвертой части “Успение”. Это название вносит в содержание повести философскую заостренность. С одной стороны, успение – название христианского праздника, с другой, - праздник этот в честь преставления (смерти) Божьей Матери. Эта двойственность находит отражение и в финале произведения.
Война лишает героев ощущения осмысленности жизни, долгое время состоящей для них из разрушения, убийств и редких минут “тихого уютного сна”. Трагична развязка повести – смерть находит почти всех героев.
Но это лишь одна сторона вечного противоборства жизни и смерти. По мысли Астафьева, “только одна истина свята на земле – истина матери, рождающей жизнь, и хлебопашца, вскармливающего ее…”
В вагоне санпоезда рядом с Борисом бессильно лежит “худющий пожилой дядька”. Этот эпизодический герой во многом является выразителем авторской точки зрения: только в единстве с родной землей, с природой человек черпает духовные и физические силы. “Имайся за травку-то, имайся за вешнюю, она выташшыт. В ей, знаешь, какая сила”, - в этих словах простого русского крестьянина содержится ответ на вечный философский вопрос: “Зачем?” Нужно жить и умирать для того, чтобы пахать и сеять, чтобы трудиться на земле и отдыхать, чтобы давать жизнь, продлевать вечную жизнь матушки-земли.
Нравственный выбор, по мнению Астафьева, всегда должен находиться на стороне Любви – любви к женщине, матери, любви к России. Родная земля – единственное, что рождает жажду жизни. Отстоять ее – значит отстоять свою жизнь и жизнь будущих поколений, значит сохранить собственную душу, значит до конца выполнить свой нравственный долг, долг солдата, долг человека.
Билет №20
Сам автор определил жанровое своеобразие повести «Пастух и пастушка» (1971) в подзаголовке — современная пастораль. Такое определение по отношению к современной повести звучит неожиданно и странно, поэтому обращает на себя внимание. Пастораль — это литературное произведение, изображающее жизнь пастушков и пастушек (лат. pastoralis — пастушеский): деревенские жители, простые, сердечные, нравственно чистые, переживают изысканные чувства, ведут галантные беседы на лоне девственной природы и противопоставляются автором развращённым горожанам. При этом, правда, непонятно, как и когда пастушки добывают хлеб насущный, но такая «проза жизни» мало интересовала авторов и читателей пасторалей. Традиция пасторали была заложена ещё в античной поэзии (стихотворения Феокрита, Вергилия, роман Лонга «Дафнис и Хлоя»), но наибольший расцвет этого жанра в европейской литературе приходится на XVII век. В последующей европейской культуре пастух и пастушка остались символом прекрасной и чистой любви, которая преодолевает все препятствия и становится сильнее смерти. Этот символ появится в повести Астафьева, когда Борис Костя-ев вспомнит своё детское впечатление. До войны он с матерью ездил в Москву, где в театре видел балет-пастораль. Детское впечатление осталось у него на всю жизнь: «Ещё я помню театр с колоннами и музыку, и как танцевали двое — он и она, пастух и пастушка — вспомнил. Лужайка зелёная. Овечки белые. Пастух и пастушка в шкурах. Они любили друг друга, не стыдились любви и не боялись её. В доверчивости они были беззащитны» (II, «Свидание»). Но реальная жизнь так далека от той, которая изображается в пасторали, особенно жизнь советских людей и особенно в годы Великой Отечественной войны. В повести подробно описан эпизод в маленьком украинском местечке, только что отбитом у фашистов. Видавшие виды красноармейцы потрясены, когда находят в огороде за баней убитых стариков, не успевших спрятаться от артналёта. Старики умерли одновременно, но в последний миг пытались прикрыть и уберечь друг друга: «Они лежали, прикрывая друг друга. Старуха спрятала лицо под мышку старику. И мёртвых било их осколками, посекло одежонку, выдрало серую вату из латаных телогреек, в которые оба они были одеты» (I, «Бой»). Местный житель и партизан Хвёдор Хвомич рассказал, что эти старики — пришлые. Они появились здесь примерно двадцать лет назад, приехав из голодного Поволжья, стали пасти колхозный табун, то есть были настоящими, а не придуманными пастухом и пастушкой. Автор рассуждает о жизни этих стариков: наверное, жили они по-всякому — и в ругани, и в житейских дрязгах; вид у них не пасторальный (рваная обувка, мочальная сумка с лепёхами из мёрзлой картошки), однако умерли они вместе, пытаясь спасти друг друга. И в этом они очень похожи на литературно-театральных героев. Персонажами современной пасторали стали не безвестные старики, а молодые герои повести — Борис Костяев и Люся. Их встреча и знакомство были мимолётными (всего два дня), современными в полном смысле слова. Но людям на войне и не дано больше времени на устройство личных дел. Оба героя очень молоды: Борису — девятнадцать лет, Люсе — двадцать один год, а война уже покалечила их нравственно. Борис — тонко чувствующий, наблюдательный человек, взводный командир, который сражается на передовой и каждый день рискует жизнью, видит смерть своих бойцов и немецких солдат. Он должен был бы привыкнуть к войне, а его душа — очерстветь, как у старшины Мохнакова. Но нет! У Бориса трепетная и совестливая душа, он каждый раз тяжело переживает чужое горе и смерть. Достаточно вспомнить, как он идёт по полю после ночного боя и на каждом шагу видит умирающих немцев. Они просят его о помощи, чуть не хватают за ноги, а он зажмуривается от жалости и жути. Сам себя Борис называет «ванькой-взводным», но, узнав ближе его мысли и чувства, читатель понимает, что главный герой как раз не «ванька», не тупой исполнитель штабных приказов. Одного штабного интеллектуала — сытого, чистого, самодовольного адъютанта — автор показывает в сцене с застрелившимся немецким генералом (II, «Свидание»). Именно подобные штабные шаркуны презрительно и снисходительно относятся к «примитивным» солдатам и младшим офицерам с передовой, на которых, между прочим, ложится главная тяжесть войны. О Люсе нам известно очень мало. Она явно не деревенская, но, как она очутилась в украинском местечке, автор не рассказывает. Во время оккупации у неё в доме жил немецкий офицер, которому местный староста поставлял девушек для развлечений. Люся это знала и даже наблюдала сцену, как офицерская собака загрызла девушку за то, что она подняла руку на хозяина. Что было с самой Люсей в оккупации, автор тоже не сообщает, но из её срывов во время разговора с Борисом понятно, что она стыдится прошлого и ужасается своим воспоминаниям. Современная пастораль представлена в повести так: он и она, несмотря на страшную войну, не потеряли главных человеческих качеств — способности любить и сострадать. Только два дня были они вместе, но Борис до самой смерти мечтает о новой встрече (воображаемый приезд к Люсе — IV, «Успение») и тоскует по любимой. Всё напоминает ему о ней, даже чёрно-жёлтая бабочка, севшая ему на руку в лесном госпитале, даже девушка-медсестра в санпоезде, хотя она была совсем непохожа на Люсю. А героиня? Через много лет после войны она находит могилу Бориса и приходит туда поговорить с любимым. Она обещает, что скоро они будут вместе и уже никто не сможет их разлучить. Итак, у театральных пастушков была беззаботная долгая жизнь и прекрасная любовь; у реальных пастуха и пастушки (стариков, убитых при артобстреле) была тяжёлая долгая жизнь и любовь до смерти; на долю Бориса и Люси выпала короткая, изломанная в самом начале жизнь и вечная разлука после двух дней счастья. Но и Борис, и Люся сохранили любовь до конца жизни и из-за этого похожи на героев пасторали. Они соединятся навсегда, как обещает женщина у одинокой степной могилы, правда, после смерти. Такой финал современной пасторали превращает повесть о любви в повесть-реквием по советским людям, убитым на войне, но победившим в ней. Реквием — это траурная музыка или заупокойная молитва. Именно так можно определить зачин и концовку повести «Пастух и пастушка». Скорбящая женщина приходит на заброшенную солдатскую могилу посреди степи, недалеко от железнодорожной насыпи, но далеко от ближайших станций. Описание могилы в степи как бы опоясывает военную часть повести и позволяет определить жанр произведения не только как современная пастораль, но и как повесть-реквием. Подводя итог, следует сказать, что в повести «Пастух и пастушка» представлен неповторимый авторский взгляд на войну. Астафьев описывает не столько события войны, сколько человека, сопротивляющегося войне, её влиянию, разрушающему человеческую душу. В этом ярко проявился антивоенный пафос. Немолодой солдат Ланцов из взвода Бориса Костяева формулирует главную идею произведения: «Неужели такое кровопролитие ничему не научит людей? Эта война должна быть последней! Последней. Или люди недостойны называться людьми» (II, «Свидание»). Сначала авторское определение жанрового своеобразия военной повести «современная пастораль» можно принять за иронию: какие же во время Великой Отечественной войны пастушки! Но после прочтения произведения становится понятно, что в этом странном определении выразились симпатия и глубокое сочувствие писателя Борису и Люсе — трагическим, по существу, героям, поэтому современная пастораль очень напоминает реквием.