Глава 1. Роман «Зависть»: создание и прочтение

1.1 Создание и место романа в художественной литературе

Роман «Зависть» - вершина творчества Олеши и, несомненно, одна из вершин русской литературы XX века.

Олеша не мог писать «длинно», зато он мог писать блестяще. Судьба его была предопределена. «Я интеллигент, - заявлял он о себе, - наследник культуры, которой дышит весь мир и которую строители нового мира считают обреченной на гибель». Он родился на стыке столетий в 1899 году, да так и остался на данном рубеже, немножечко нарочито именуя себя «последним человеком» ушедшего века. Этим в значительной степени объясняется его почти двадцатилетнее писательское молчание, прерванное им лишь в годы апрельской оттепели знаменитой книгой «Ни дня без строчки».

В литературной среде Олеша был человеком-легендой. Слава, сошедшая на него в середине 20-х годов и сопутствовавшая ему десятилетие, вплоть до 1936 года, когда по указу властей был наложен запрет на его публикации, — эта слава не ушла в песок. Она как бы окостенела, окружив Олешу крабьим панцирем: «Это Олеша? Тот самый Олеша?» И уже не имела никакого значения заношенная, мешком висящая одежда, нестриженные волосы на крупной, слегка наклонённой, как для тарана, голове… Этот человек написал «Зависть» и «Лиомпу», «Наташу» и «Три толстяка», это он вознёсся на вершину литературной славы и остался там навсегда. «Он похож на Везувий в снегу» — сказала о нём поэтесса Вера Инбер, его современница и землячка.²

«Зависть» насчитывала 300 черновых начал, Олеша остановился на 301-м. «Я болен, — сокрушался он, — у меня болезнь фразы: она вдруг на третьем или четвертом звене провисает… Я почти конкретно вижу это выгнувшееся книзу брюхо… Писательство, как писание подряд, как бег строчек одна за другой, становится для меня недоступным».

Олеша поражал яркостью, артистичностью своего видения мира. В нем буквально играло, веселилось моцартианское начало. В большую литературу Олеша не просто вошел, а ворвался — сразу, красиво и громко. Ворвался двумя романами: романом для детей «Три толстяка» (1924 год) и романом «Зависть» (1927 год). Причем публиковались эти романы в порядке, обратном написанию: сначала, в 1927 году, был напечатан роман «Зависть», а «Три толстяка» увидели свет в следующем, 1928 году. Эпиграфом к анализу

²Маркиш Д. Русская рулетка Олеши//Иерусалимский журнал. – 2003, № 14-15

романов Юрия Олеши лучше всего подойдут слова одного из его персонажей: «Конец

эпохи, переходное время требует своих легенд и сказок». [ 4 ]

Итак, один из когорты одесситов, завоевавших столицу в начале 1920-х, Олеша обрушился на читателей романом «Зависть». Слава пришла сразу — потоком газетных и журнальных статей, переводами на европейские языки, приглашениями лучших московских театров. Драматургический рынок пустовал, наступало засилье так называемых реконструктивных пьес (позже, в 1970-е, аналогичные сочинения стали называть “производственными”). «Старые» театры видели спасение в инсценировках талантливой новой прозы. Так из «Белой гвардии» М. Булгакова рождаются мхатовские «Дни Турбинных», из олешинской «Зависти» — «Заговор чувств» в театре им. Евг. Вахтангова. [ 2 ]

Олеша — один из тех, кто начинает новаторскую прозу XX века, художник, чье влияние на формотворчество русской литературы в полной мере еще не оценено (да и споры об этом не окончены). Эта репутация Олеши как недооцененного новатора сформировалась после его «переоткрытия» в последние десятилетия (начиная с 1960-х годов) на основе произведений, написанных после переезда в Москву. Предшествующему, одесскому периоду жизни писателя, уделяли куда меньше внимания — в том числе и потому, что от произведений того времени мало что осталось, да и сам Олеша вспоминал о них редко. [ 2 ]

Судьба «Зависти» была решена мгновенно. Она была напечатана в «Красной нови» и долго вызывала горячие споры, восхищение одних и глубокомысленные упрёки других. Критика признала, что появился новый отличный писатель, поразивший филигранностью отделки, оригинальностью формы, тончайшими деталями, неожиданными, сверкающими сравнениями. Повесть опрокидывала, уничтожала доводы наших недругов на Западе, уныло бубнивших о единообразии, конформизме нашей литературы». [ 5 ].

Лев Никулин, присутствовавший на первом прочтении Олешей романа, позднее пишет в своих «Воспоминаниях о Юрии Олеше»:

«При известной наблюдательности можно было уловить, что сверстники относились к нему (Олеше) уважительно. Ему разрешали снисходительный, даже покровительственный тон, язвительные остроты. Все признавали за ним такое право. И когда кто-то сказал мне, что Олеша написал замечательную повесть, я не преминул сообщить об этом редакции журнала «Красная новь»…

Вскоре устроили чтение.

Олеша положил перед собой рукопись, сказал:

- «Зависть». Так это называется. – И начал читать.

Часто говорят: писатель читал свои произведения превосходно, - даже в тех случаях, когда он заика и не выговаривает двенадцать букв алфавита. Но Олеша действительно читал превосходно.

Когда Олеша произнёс первую фразу повести: «Он поёт по утрам в клозете», мне показалось, что редактор «Красной нови» слегка вздрогнул. Но Олеша читал дальше, на одном дыхании, без актёрского нажима, прекрасно оттеняя диалог.

В «Зависти» было что-то болезненно пережитое. Позднее называли подлинные имена персонажей и ситуации, схожие с теми, что были в жизни. Но дело не в этом, - повесть пленяла новизной формы, остроумием, свежестью языка. К тому же она была сугубо современной.»³

Созданные Олешей романы — это своего рода новые сказки, востребованные сложным временем, когда общество не просто завершало одну эпоху, но активно искало ценностные ориентиры для эпохи новой. Романы Юрия Олеши представляют интерес потому, что в них можно явственно видеть метания художественной мысли 1920-х годов из крайности в крайность в поисках путей осуществления идеалов, провозглашенных Октябрем. Олеша изобрел новые, изощренные варианты неоромантических структур. Если в неоромантических произведениях предшественников Олеши (Стивенсона, Киплинга, Горького, А. Грина) художественная система складывалась из оппозиции между романтической и реалистической моделями мира, то Олеша пошел иным путем.

[ 4 ]

Вопрос о том, хороший или плохой писатель Юрий Олеша — вполне корректен, такие вопросы полезно время от времени задавать — хотя бы ради освежения взгляда и расшатывания канонов. Но искать ответы на него надо не в декларациях, чьих-то мемуарах, заметках и сплетнях, даже не в покаянных речах самого писателя, а только в художественных текстах, им созданных. И судить о подлинной значимости таланта не по его творческим неудачам — от них не был застрахован никто, даже Пушкин, даже Толстой. Кто помнит пять жалких водевилей, сочиненных Грибоедовым? В истории литературы он остался автором всего лишь одной гениальной пьесы. [ 4 ]

«Зависть» стала лучшей книгой Юрия Олеши не потому лишь, что в 1927 году писатель был талантлив и молод, а потом стал старше. Став старше, он написал «Народ строит свою столицу». Это произведение создавалось в другую литературную эпоху, обыкновенный же хороший писатель почти всегда бывает таким, какова литература, в которой он существует. Есть много причин, по которым одни книги оказываются лучше,

³Никулин Л. Воспоминания об Юрии Олеше.

другие хуже. Из многих причин, которыми это можно объяснить, серьезное значение имеют две: история, разрушающая человека, и сила его нравственного сопротивления [ 1 ]

В книге, написанной человеком, пережившим первое десятилетие нового государства, конфликт художника и общества возникает из-за того, что художник ждал от революции нечто иное, чем то, что она могла или должна была дать.

Художник ждал от революции свободы, но в том значении, которое придается этому слову в предреволюционном обществе.

Предреволюционное общество, прочитавшее очень много книжек по истории, знало, что революции, которые бывали раньше, приносили людям духовную свободу. Так как книги были серьезными и эрудиция русского интеллигентного общества была обширной, то имелось серьезное основание предполагать, что и эта революция будет не хуже других.

Начинается еще одна книга великой литературы о борьбе художника с веком. [ 1 ]

2. Художественное своеобразие романа «Зависть»

Юрий Олеша признан всей нашей критикой. Его успех лишний раз показывает, как самоочевидно подлинное искусство. Можно быть недовольным приёмами письма автора «Зависти», особенностями его мировоззрения, но нельзя не поддаться очарованию его живописи. С первой же страницы она покоряет читателя. [ 6 ]

Первые строки «Зависти» звучат как совершенная фортепьянная пьеса: ни одного лишнего звука – так смысл влит в отработанную, отточенную, выстроенную форму. Поэтому читать его – наслаждение, к которому хочется возвращаться постоянно, как можно возвращаться к стихотворению Пушкина или Пастернака, словно взвешивая на руке чистую округлость слов, наново открывающих понятия и образы. Видимо, это и есть литература. [ 3 ].

Если оставим в стороне «философию» романа, а взглянем на «Зависть» со стороны её «заразительности», то увидим, что сила романа в его исключительной образности. Юрий Олеша образно видитмир. Эта способность не делает человека ещё мастером искусства. Но Олеша в превосходной степени владеет способностью мир образнопостроить. А это переводит его в разряд художников.[ 6 ]

Олеша – художник не только на бумаге. Он весь пропитан образами, он так чувствует, живёт этим. Как доказательство – случай, описанный Львом Славиным в его «Воспоминаниях о Юрии Олеше»:

Случилось как-то, что Ольга Густавовна Олеша легла в больницу. Когда Юрий Карлович пришёл навестить её, врач отвёл его в сторону и предупредил:

- Вы не волнуйтесь, пожалуйста, но ваша жена заговаривается. Мозговые явления… Это пройдёт!

- А что же она говорит?

- Она говорит, что медсёстры похожи на ангелов Боттичелли…

- Конечно! – вскрикнул Олеша. – Светлые одежды, скользящая, как бы летающая походка, милосердное выражение лица. Оля права! (ссылка – Лев Славин, Воспоминания о Юрии Олеше)

Сравнения Олеши неожиданны и удачны. С помощью сравнений ему удаётся не только заострить представление о предмете, но вызвать более сложный эффект. Кавалеров, обиженный пьяной компанией, идёт к своему столику, «неся впереди кружку как фонарь»; Иван Бабичев, разглагольствуя, «стучит кружкой по мрамору, как копытом»; в другом случае он размахивает кружками, «как гирями». Благодаря этим сравнениям мы видим не только кружку, но характер движений человека, размахивающего ею.

Олеша лаконичен и стремителен. Это делает динамической его прозу. Динамизм – черта, характернейшая для прозы Юрия Олеши: он строит мир в непрерывном изменении. [ 6 ]

Олеша умеет видеть так, как не видит обыкновенный смертный. Он играет своим зрением, как биноклем, приставляя его к глазам читателя.

Многочисленны приёмы, с помощьюкоторых искусство достигает такогоэффекта. Олеша преимущественно пользуется тем, который онназывает«детскостью представлений». Приём этот позволяет автору показывать вещь с неожиданных, а потому впечатляющих, возбуждающих внимание сторон. Он производит при этом в нашем созерцании мира небывалые перемены, нарушает оптику, геометрию, естество, удаляет перспективу, сгущает краски, смещает плоскости, показывает нам отражение мира то в уличных зеркалах, то в оконных стёклах, то в пуговицах. Этим он «остраняет» вещи, делает их новыми, невиданными, острыми. Оттого-то мир, построенный в «Зависти», так свеж, молод, стереоскопичен, глубок, многопланен и вызывает сильное, как бы неслыханное впечатление.[ 6 ]

У Олеши лазерное зрение. Сюжетные метафоры - система видения Олеши. Он видит стрекозу и то, что она похожа на самолет. Олеша сам отмечает, что он видит две возможности: один предмет не заменяет, а обновляет другой. Осеннее дерево похоже на цыганку - и вы видите и дерево и цыганку. Олеша владел средством будить свежесть восприятия, владел первоначальностью ощущений. [ 8 ]

Несмотря на высокую точность, чеканность всех элементов формы романа Юрия Олеши «Зависть», от «первоэлемента» литературы – языка – до общей композиции, от лепки характеров до прозрачного «магического кристалла» сюжета, тема романа и, если воспользоваться этим выражением, «установка» его не совсем ясны. Во всяком случае, неоднозначны. Сверкающая, переливающаяся всеми красками словесная ткань создаёт миражи, отвлекает от движения мысли, направленной на цель, концентрирует внимание на изобразительных средствах как таковых. С первых строк романа читатель вовлекается в сложную игру, не всегда отдавая себе отчёт в том, что идёт непосредственно от автора, а что – от персонажей. Любопытно, что эта неуверенность читателя отразилась в критических отзывах, которыми встречено было появление романа Олеши. Один из критиков «Красной нови», А.Лежнёв, активный участник литературной жизни тех лет, отмечал у автора «Зависти» «колебания его в отношении к своим героям, двойственность в самой обрисовке их…».

Отвечая на анкету журнала «Огонёк» о лучших произведениях 1928 года, А.В.Луначарский выдвинул «Зависть» на первое место «из произведений попутнических». Восхищаясь виртуозностью формы, стилистическим мастерством художника, он тут же заметил: «Это роман не особенно чёткий в постановках вопросов. Трудно сказать, кому именно из действующих лиц сочувствует автор». ⁴

В стиле Олеши много импрессионизма. Он не боится характеризовать предметы с неожиданных, мимолётных точек зрения. Это происходит, когда опять-таки является необходимость в сильнейшем изобразительном средстве. Соединение приёмов реальной, даже натуралистической живописи с смелым импрессионизмом характерно для Олеши. Это соединение дало ему возможность построить удивительный образ Анички Прокопович, реальный и символический вместе. Соединение реализма и символизма также характерно для нашего автора: некоторые образы, построенные реально, даются в плане символическом. Вдова Прокопович не просто рыхлая стряпуха, которую можно «выдавливать как ливерную колбасу». Это символ пошлой жизни, куда попадает Кавалеров. Так же точно «девушка в розовом», которая, побежав, прошумела, как ветвь, полная цветов и листьев, - символ идеальной действительности, Кавалерову недоступной. В «Зависти» можно наблюдать как будто смешение стилей. В прозе Олеши мы наблюдаем не механическое, а органическое соединение элементов натурализма, реализма, импрессионизма, символизма. Это не смесь, а химическое соединение. Другими словами, заключая в себе эти элементы, приёмы Олеши представляют собой образование, качественно, как целое, отличающееся от вошедших в него частей.[ 6 ]

Острая выразительность приёмов Олеши сопровождается их простотой. Проста конструкция отдельных образов – будь то образ человека или образ-метафора. Проста, наконец, композиция романа. В нём нет сложной фабулы, запутываемых и распутываемых узлов сюжета. Сила романа в лепке человеческих обликов, в психологической глубине их характеристик. «Зависть» - роман характеров, или – лучше – социальных типов. Кавалеров, Иван Бабичев, Иничка Прокопович – с одной стороны. Андрей Бабичев, Володя Макаров, Валичка – с другой. Это два мира, между которыми борьба. Социальная непримиримость характеров показана в их философских и психологических особенностях. [ 6 ]

Важно обратить внимание на любопытнейшую черту творчества Юрия Олеши: за кулисами театра, где главные роли разыгрывали Кавалеровы и Бабичевы, за спиной этих подставных лиц мы обнаруживаем подлинного героя, главное действующее лицо. Это – автор.

Критика наша отметила уже – здесь сошлись и Ж.Эльсберг, и Д.Горбов, и Д.Тальников, - что автор наделил Кавалерова своим духовным зрением, подарил ему свой образный язык, отдал ему свои глаза, своё превосходное зрение художника.

⁴Перцов В.О. "Мы живем впервые": о творчестве Ю. Олеши/ В. О. - М.: Сов. писатель, 1976. - 239 с

Первая, основная часть «Зависти» написана Кавалеровым. В ней развёрнута трагедия. В ней до конца намечены образы, с какими мы имеем дело в романе. [ 6 ]

Вся первая часть романа — это монолог самого Николая Кавалерова, здесь каждое слово несет на себе печать личности субъекта речи. А слово у Кавалерова удивительное: яркое, поражающее пиршеством воображения, оригинальностью поэтического видения мира (Автор фактически «поделился» с героем своим индивидуальным стилем).

Уже в старости Олеша признавался: «Дело не во мне, но как иначе судить о мире, не ставя себя в середину его». Вряд ли с этой сентенцией безоговорочно согласится художник эпического или драматического склада мышления. Но Олеша говорил об устройстве своей собственной художественной оптики: он смотрит на мир как бы изнутри самого наблюдателя, у него сама физиологическая субстанция субъекта сознания становится материей «органолептического» — до трепета нервных окончаний, до пульсации крови в капиллярах — субъективирования образного видения. Весь текст «Зависти» — это образец предельно сгущенного, артистически яркого и даже броского импрессионистского видения мира. И автор награждает таким чудесным даром субъекта сознания и речи — Николая Кавалерова, представителя того социального слоя, который в советское время пренебрежительно именовался «гнилой интеллигенцией». [ 4 ]

Вторая часть, написанная от имени автора, не прибавила ничего существенно нового: точка зрения Кавалерова оказалась последовательно проведённой до последней страницы романа. И все наши похвалы, которые мы расточали автору, по праву могут быть обращены к Кавалерову. И все кавалеровские черты – его талантливость, тонкость восприятия мира, его визионерство, его романтизм, его конфликты с миром – неразрывно связаны со стилем романа, с его образностью, с его красками, с калейдоскопом движения, с динамикой его действия. Даже высокопарности Кавалерова не лишён стиль романа: нельзя найти черту, отделяющую витиеватую патетику кавалеровской речи, пряную изысканность его сравнений, манерность обращений от патетики и изысканной манерности самого автора. Если Кавалеров может разделить лавры успехов с Юрием Олешей, то Юрий Олеша кое-чем обязан Кавалерову. Ведь сила романа, яркость лирического раскрытия кавалеровщины как социально-психологического явления, убедительность его образов, глубина его содержания обязаны своим происхождением этому именно совпадению главного героя и автора. Из всех современников, которым посвятил свой роман Юрий Олеша, он – первый и самый достойный, ибо он один решился и сумел художественно раскрыть перед нами внутреннюю драму, терзающую Кавалеровых. Заслуга и счастье Олеши в том, что он сумел это сделать: объективируя свой внутренний, лирический мир в художественных образах, он получает возможность его преодолеть. В этой способности его отличие от Кавалерова. Это и делает его «высокопробным». [ 6 ]