2833.Западная философия от истоков до наших дней. Книга 4. От романтизма до н

Если, скажем, речь идет о проблеме физической, химической, биологической, то мы находим себя перед неким непознанным х, найти который предстоит, оттолкнувшись от известных данных (а, б, в). Упрощая, можно сказать, что научная проблема решается стандартной формулой алгебраического вида: а • х = в. Когда мы ставим проблему бытия, т. е. проблему смысла реальности и нас самих, то все анонимные данные испаряются, все становится про­ блематичным: реальность, другие и я, вопрошающий себя. Но про­ блема, состоящая из неизвестных, в конце концов испаряется как проблема. Не зря Хайдеггер заметил, что метафизический вопрос возвращается к самому вопрошающему, ставя в центр человека, задающего вопрос. Вслед за Хайдеггером, Марсель усматривает в самой рефлексии по поводу онтологической проблемы разверты­ вающуюся пропасть. «Я, вопрошающий себя о бытии, изначально не ведаю, есть ли я вообще, ни тем более что я есть... так проблема бытия растекается, углубляясь в субъект, задающий вопрос. Тем самым он отрицает себя как проблема, переплавляясь в тайну».

Поэтому проблема бытия на самом деле — метапроблема. Она дает понять, что помимо проблем, которые мы решаем, есть некая тайна, охватывающая нас. «Проблема есть то, что мы встречаем как шлагбаум поперек дороги. Она — передо мной. В таинстве, напро­ тив, есть нечто, что меня забирает, суть проблемы в том, что не все находимо как предстоящее». Онтологическое таинственно, уверен Марсель, даже если философы, заземляя, перевели онтологическую мистерию в ранг проблемы.

Ну а если все так, то конкретные решения онтологической тайны следует искать не в сфере логического, а скорее в стихии духовных ценностей — верности, надежде, любви. Подлинная верность предполагает абсолютную Личность, которая творит и взывает к личной ответственности быть верным и не изменять. Аналогично подлинная надежда не ищет, как бы уклониться, за ней стоит воля, ориентированная на бесконечность. Для абсолютной надежды су­ щественно важно, что, разочарованная в плане земных ожиданий, она попадает туда, где не может быть разочарований. Так надеется больной, когда он понимает, что не все пропадает вместе с надеждой на выздоровление.

Надежда убедительна как «оружие безоружных» или даже как противооружие, действенность ее проявляется таинственным обра­ зом. С другой стороны, подчеркивает Марсель, именно в любви соединяются надежда и верность. Надеются, пока любят. «Я верю в тебя ради нас» — такова формула надежды. Нельзя, любя власть, познать тайну Бога аргументами. Однако в нашей власти проана­ лизировать способы возможного участия в Божественном таинстве, и это участие — через верность, надежду, любовь. Наконец,

единственный способ говорить о Боге — это обратиться к нему: не доказательство, а молитва может быть услышана.

6.4. Быть и иметь

Чтобы вновь открыть саму себя, а в себе таинство бытия, личность не может не перевернуть всю иерархию современного мира, замкнутую между категориями «быть» и «иметь». Метафизика собственности («иметь») придает значение только предметному миру, тому, что присваивается с нарастающим аппетитом. Возник­ новение и разрастание такого типа поведения не чужды ментали­ тету объективирующего рационализма в векторе техницизма, для которого мир — сфера эксплуатации или полусонный раб. Собст­ венник пытается любой ценой сохранить и увеличить то, что имеет. Подчиненный, в свою очередь, обречен на истощение, а потому только и норовит сбежать, оставляя вечно озабоченным своего хозяина.

«Обладание» как таковое тщится истребить то, чем первоначально мы обладали, абсорбируя и сам субъект собственности. «Кажется, что это становится сущностью моего инструментального тела — подчинить мое Я, им обладающее».

Реальность под знаком категории «иметь» уже не жизнь, не тайна; радость творчества поглощается бездной предметов, втягивающей всякого, кто хочет ими обладать. В театральной пьесе «Разбитый мир» Марсель говорит устами Кристины: «Нет ли у тебя впечатления от жизни, если это можно назвать жизнью, что мир разбит вдребезги? Да, разбит, как сломанные часы... Подносишь к уху, не слышишь ничего... Человеческий мир, должно быть, имел когда-то сердце, которое, похоже, уже не бьется». Миру отчуждения и озабоченности научная «объективность» дает логическую транскрипцию. В ней ясно показан способ поведения холодного зрителя, «объективный» взгляд, следовательно, расчленяет мир как предмет собственности, результатом чего не может не быть отчаяние. «Структура нашего мира такова, — пишет Марсель, — что абсолютное отчаяние более чем возможно». Осмысляя трагедию алчности, метафизика делает нас более чувствительными к состоянию бытия.

6.5. Против культа морального абсурда

Внимание к конкретному и неприятие абстракций дают основа­ ние назвать Марселя врагом конформистов. Даже когда он не был христианином, он был убежден в том, что, пока христианство сохраняет искренность с самим собой, оно остается Подлинным

миротворцем. «Я всегда с недоверием относился к правым христиа­ нам, — писал философ, — ибо они рискуют извратить христианское послание в левацком духе, но конформизм левых христиан опасен своей претензией на мировое господство. Разумеется, конформизм левых не оправдывает жестокости правых, а непримиримость левых не узаконивает попустительства клерикальным властям».

Марсель возражает Симоне Бовуар, полагавшей, что преступле­ ния против собственности и личности куда простительнее, чем политические преступления. Последние неискупимы, ибо смерт­ ный грех — покушаться на смысл истории. Такое признание, по мнению Марселя, обнажает суть догматической философии исто­ рии, согласно которой или ты в общей упряжке, или ею раздавлен. Если политическое преступление — смертный грех и разум не должен противиться смыслу истории, то предполагается, что пос­ ледний известен как всеми познанный. К старой, достаточно странной максиме: «Предполагается, что никто не пренебрегает законом», — мы должны присовокупить еще одну, не менее странную: «Предусматривается, что никто не должен игнорировать смысл истории». Неподчинение тем, кто мнит себя хранителем смысла истории, — неискупимый грех, а уголовники показаны некоторыми романистами-экзистенциалистами в качестве весьма обаятельных персонажей.

Время разыгрывает перед нами жуткий спектакль морального абсурда и нашего сживания с ним. «Но именно в силу этого сживания, — предупреждает Марсель, — мы обязаны заявить без тени колебаний, что культ морального абсурда стремительно пере­ растает в культ позитивно переодетого порока».

7. ВЛИЯНИЕ ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМА НА ГУМАНИТАРНЫЕ НАУКИ

Рассматривая проблематику современной эпистемологии, мы сможем увидеть, что за спиной ученого есть некий фонарь — свет метафизических парадигм. Это можно сказать о физике, биологии, а также о психологии. Определенный образ человека объединяет фрейдизм И бихевиоризм. Спор разных направлений в психоло­ гии — не спор по поводу частных доказательств или терапевтических техник, а столкновение разных образов человека

Об огромном влиянии экзистенциалистской концепции челове­ ка на психологию и психиатрию свидетельствуют работы Л. Бинсвангера, М. Хефнера, Й. Зутга в Германии, Э. Минковского во

Франции, Э. Штрауса, Р. Мея в Америке, Д. Карньелло в Италии.

Иэта концепция весьма отличается от фрейдистской.

Водном из последних писем 3. Фрейд писал Л. Бинсвангеру: «Человечество давно усвоило, возможно даже слишком, что оно духовно; необходимо было показать, что кроме духа есть еще ин­ стинкты». Вместо слова «еще» здесь должно было быть «в особен­ ности». Отсюда ясен смысл поправки экзистенциализма: человека нельзя определить в терминах природы и сущности. Если и есть сущность, то это экзистенция. Термин найден удачно, ибо указывал на существо в процессе непрерывной трансформации, самокреации. Бытие-в-мире обозначает не реальность, а возможность. Человек не просто присутствует в мире в качестве незаинтересованного наблю­ дателя вещей и смыслов. Человек — существо, проектирующее свои возможности, кроме того, проектируя мир как свой мир, он сооб­ щает ему осмысленность.

Всущности человека — обладать экзистенцией, которая есть возможность самосозидания. Человек — это Dasein, здесь-бытие, которое необходимо найти в некой «ситуации», с собственной «аффективной тональностью» в глубине себя самого. Свойство че­ ловека, по Хайдеггеру, в незамкнутое™, в том, чтобы раскрыться в максимально широком пространстве связей (животных и человечес­ ких) тому способу бытия, который делает осмысленными вещи и встречу с другими Я.

Эти категории, возможно, кажущиеся чересчур мудреными, дают психиатру, по мнению М. Босса, эффективные ориентиры к

дешифровке болезненных симптомов. Источник неврозов — в закрытости, в исключении бытийных возможностей. Отличным от Фрейда образом, Бинсвангер полагает, что человек не физический объект, потому недостаточно найти причину тех или иных дейст­ вий. Благодаря человеку мир обретает свои краски. Значение — то, что определенный индивид приписывает определенному собы­ тию в конкретной ситуации, — остается внутри индивида, стано­ вясь источником его уязвимости, проявляющейся всякий раз, когда обновляется «факт» или «событие».

Стало быть, речь идет не о нахождении данных, а о некой «модальности основания», об «изначальной категориальное™», о базовой трансцендентальное™. Речь идет о структуре целостного индивида, о способе интерпретации мира с точки зрения индиви­ дуальное™. Не случайно влияние Хайдеггера на Бинсвангера, полагавшего невозможной психиатрию без антропологии. «Daseinанализ» посредством исторической биографии индивида, истории его внутренней жизни, пытается установить некое «экзистенциаль­ ное априори», уникальный способ проектирования мира, то, как индивид осмысливает вещи, события, отаощения. Именно экзис­ тенциальное априори делает осмысленным и само бессознательное.

В соответствии с тем, как человек проектирует мир и себя, в заисимости от его отношения к своей «фактуальности» и должна отрабатываться терапевтическая тактика.

Венский врач В. Франкль, оппонент Фрейда, также полагал, что на личность человека нужно смотреть не только снизу (с точки зрения инстинктов), но и сверху (исходя из более развитых форм психичес­ кой активности). Основываясь на опытных исследованиях, Франкль пришел к выводу, что и в нечеловеческих условиях может выжить только тот, кто не потерял способность осмысливать жизнь в соотнесении с Богом. «Принцип наслаждения» в качестве пружины действия не так фундаментален, как полагают многие. Удовлетво­ рение возможно и там, где нет чувственных наслаждений, ибо в этом случае оно зависит от личности и сотворенного ею смысла — дара, который жизнь не может не принять.

Г л а в а д в а д ц а т ь т р е т ь я

Ганс Георг Гадамер

игерменевтическая теория

1.ЧТО ТАКОЕ ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКИЙ КРУГ?

Угерменевтики как теории интерпретации длинная история.

Ив эпоху античности, и в средневековье толкователи «священных» текстов были далеко не единодушны между собой в вопросе о

смыслах того или иного термина, выражения. В эпоху Реформации ситуация обострилась: филологи, историки и юристы вели нескон­ чаемые дебаты об аутентичности и сакральное™ текстов. Как понимать ту или иную юридическую норму, есть ли гарантии адекватности интерпретации тексту? Возможно ли одно определен­ ное толкование или же герменевтическая задача бесконечна? Ф. Шлегель и Ф. Шлейермахер пытались разместить герменевтику внутри философии. Дильтей видел в герменевтике основание всех наук о духе, философский аспект природы, исторического позна­ ния и историчности самого человека. Хайдеггер, вслед за Дильтеем, сделал понимание не столько инструментом, сколько структурой, конституирующей «Dasein», внутренне онтологическим измерением человеческого бытия. Человек перерастает сам себя, разматывая клубок опытных возможностей. Каждый новый виток — приобре­ тение опыта, рождающееся на основе предыдущего опыта и в процессе его переосмысления.

Гадамер, ученик Хайдеггера, тонкий и проницательный иссле­ дователь античной эпохи и философии Гегеля, в 1960 г. опубли­ ковал ставшую классической работу «Истина и метод». Он оттолкнулся от мнения Хайдеггера о том, что герменевтический круг нельзя трактовать как порочный или как неустранимое не­ удобство. В нем заключена позитивная возможность постижения изначального, возможность, улавливаемая лишь тогда, когда первая и последняя задачи интерпретации естественным образом поняты: не допускать привнесения того, что проистекает из предрасполо­ женности, предвидения, предзнания случайного или общеприня­ того свойства. Та интерпретация, что вытекает из самих вещей, гарантирует научность поиска.

Существенно здесь не указание Хайдеггера на герменевтический круг, перед которым мы всегда находимся, а наблюдение, что в нем есть онтологически позитивный смысл. Всякий, кто посвятил себя герменевтике, в состоянии дать прозрачное описание ситуации, если он избегает произвола и ограниченности, вытекающих из несозна­ ваемых ментальных привычек. Подчинить себя изучаемому предме­ ту, неуклонно поддерживать направление взгляда на объект, избегая колебаний и внутренних возмущений, — едва ли не самое сложное в технике понимания. Читающий текст всегда имеет некий проект: даже самый непосредственный смысл читается в свете определенных ожиданий. Однако изначальный проект не может не пересматри­ ваться по мере проникновения в текст.

Схема герменевтического перехода вкратце такова. Есть тексты, несущие смысл. Смыслы, в свою очередь, говорят о вещах. Толко­ ватель входит в них умом, но не тем, который называли «tabula rasa», а с определенным пред-пониманием (Vorverstandnis). Первоначаль­ ный рисунок факта, события всегда есть просто потому, что интер­ претатор читает текст с известным ожиданием, источник которого — пред-понимание. Следует иметь в виду, что всякая ревизия перво­ начального проекта сменяется другим вариантом возможного смыс­ ла, дальнейшая разработка предполагает пересечение оппозицион­ ных версий, что иногда ведет к пониманию единства сложного смысла.

Тот, кто ищет понимания другого, а не самоутверждения, готов к признанию собственных ошибок, вытекающих из неподтвержден­ ных ожиданий и предположений. Единственная форма объективнос­ ти здесь вытекает из подтверждения в процессе разработки гипоте­ зы-проекта. Понимание приходит лишь тогда, когда изначальные предположения не во всем произвольны. Позитивный смысл рож­ дается в подлинном контакте с текстом. Причастность к истокам доказывает ценность полученного результата.

2.«ПРЕДПОНИМАНИЕ», «ПРЕДРАССУДКИ»

ИИНАКОВОСТЬ ТЕКСТА

Основываясь на культурной памяти, интерпретатор делает пред­ положение. Лишь последующий анализ текста и контекста покажет, насколько верен первый проект. Если, текст оказывает сопротивле­ ние, рождается второй проект, и так до бесконечности, поскольку бесконечны возможности герменевтики. Всякая интерпретация эф­ фективна там, где она осведомлена, и молчит, о чем она не знает.

Растут знание и понимание контекста. Изменения, более или менее существенные, в сфере предпонимания дают повод для прочтения заново, поэтому новые интерпретации текста не иссякают.

Итак, сознание интерпретатора — «tabula plena» — переполнено предрассудками, ожиданиями, идеями. И почти всегда что-то не так, объект-текст вопиет против способа толкования. Именно эти вопли не могут не приводить в движение интерпретативную цепочку, устремленную ко все более точным версиям. Так мало-помалу возникает понимание инаковости, альтернативности текста. Мы открываем то, о чем говорит текст, затем приходим к осознанию несовпадения нашей ментальности с текстом — культурной дистан­ ции, и только «дарственные» данные смысла могут привести нас к искомому. Герменевтически рафинированное сознание сверхчувст­ вительно в отношении инаковости текста. Такая чувствительность вовсе не нейтральная объективность, не забвение самого себя — это на самом деле точное осознание предпонимания собственных пред­ рассудков. Текст не должен быть предисловием к тому, о чем говорит интерпретатор. Слушать и слышать текст — вот задача толкователя. Понимание, реализованное методологически последовательно, должно быть свободно от антиципаций и предрассудков. Только тогда можно услышать изначальный текст и его тональность.

3. ИНТЕРПРЕТАЦИЯ И «ИСТОРИЯ ЭФФЕКТОВ»

Нередко мы находимся в ситуации, когда изучаемый нами текст уже был объектом многих интерпретаций. Иногда кажется, что автору оригинала и во сне не могло бы привидеться то, что от его имени говорят. Интерпретации, находящиеся за пределами мыс­ лимых намерений автора, тем не менее, по мнению Гадамера, не теряют своего смысла. Автор — «элемент почти случайный», однажды созданный им текст начинает жить независимо от своего творца. А все потому, что текст производит исторический эффект, о котором автор и помыслить не мог. Интерпретатор перечитывает текст, отыскивая его черты в других культурных слоях. Ученый никогда не знает всего о своей теории, ему не достает многих частей мозаики, чтобы делать выводы. Историк, в силу временной дистанции, видит и понимает больше. Парадоксально, но чем дальше находимся хронологически мы от текста, тем с бблылим пониманием приближаемся к нему, благодаря багажу проверенных, более или менее точных толкований. И это относится к текстам

любого свойства. Кто лучше понимал иероглифы — древние грамматики или Шампольон?

У истины не требуют свидетельства о рождении. Ценность той или иной трактовки не связана с датой изготовления. Уместно лишь говорить о ее приемлемости до тех пор, пока не появится другая, более эффективно стимулирующая рост знания трактовка, даже если окажется, что это хорошо забытая старая версия. Когда мы с исторической дистанции, определяющей герменевтическую ситуа­ цию, силимся понять какое-то событие-текст, мы уже под властью эффектов, им произведенных. Это проблемное поле и одновременно объект исследования, подчеркивает Гадамер. Время не пропасть, которую, как ни старайся, не перепрыгнешь. В нем таится позитив­ ная и продуктивная возможность припоминания. Именно отсутст­ вие временнбй дистанции, наполненной эффектами, делает труд­ ным, а часто и невозможным толкование современных сочинений и художественных направлений. Лишь период созревания делает ана­ лиз плодотворным, перспективу развития — открытой и ясной.

4. ПРЕДРАССУДКИ, р а з у м и т р а д и ц и я , БЭКОН, ПРОСВЕТИТЕЛИ И РОМАНТИКИ

Гадамер анализирует предрассудки как идеи, вплетенные в куль­ турную традицию, догадки, предположения. Он очищает их от негативного элемента. То, что сегодня мы обоснованно называем «суждением» (от слова «суд» — судебное заключение), завтра может оказаться предрассудком, и наоборот, сегодняшние «предосудитель­ ные» мысли и поступки завтра могут оказаться вполне обоснован­ ными здравыми суждениями. Предрассудки индивида, пишет Гада­ мер, сотканы из исторической реальности, в которой он живет в большей мере, чем из индивидуальных элементов.

Бэкон говорил об «идолах», стреножахцих разум человеческий, сбивающих его с пути истинного. Он разработал методику самоочи­ щения ума, наведения ментального порядка и дисциплины (в латин­ ском смысле этого слова). Действенность бэконовского анализа Гадамер признает, но мотивы этого признания противоположны тем, что имел в виду сам Бэкон.

По Бэкону, однажды обнаружив «идола», необходимо беспощад­ но изгнать его из нашего разума. Гадамер вносит поправку принци­ пиального свойства. Убедившись в наличии «идолов», мы должны встать на путь последовательной и тщательной их ревизии и, если