Дружинин А.В.. Греческие стихотворения Н. Щербины

Будто младенецъ прильнугь я къ широкому лону природы, Съ нею живу, ея тайнымъ велѣньямъ послушный --

уже слышится присутствіе мысли болѣе современной, сознательно развитой, и этотъ небольшой, поэтическій анахронизмъ придаетъ особенную прелесть, самостоятельность стихотворенію. Въ немъ дышетъ не одинъ древній міръ: въ немъ видна уже сама страстная натура поэта. Счастливъ писатель, дѣлающій подобные анахронизмы! Вотъ еще два коротенькія стихотворенія, въ которыхъ оба указанные нами элемента сливаются съ рѣдкою прелестью:

СВИДАНІЕ.

Страстно проситъ и безсмертныхъ боговъ олимпійскихъ Дать мнѣ минуту, одну-лишь минуту свиданья Съ чудно-прекрасною смертною дѣвой. Настало Это мгновенье. Увидѣвъ ее, у безсмертныхъ

Началъ просить я, чтобъ нимъ вожделѣнный свиданьи Въ вѣчность продлили они. Красоту моей милой, Я созерцалъ, и, какъ Танталъ, все жаждалъ и жаждалъ, Въ очи ей глядя, лобзая, томяся и плача, Въ очи глядѣть ей, лобзать и томиться, и плакать...

МИГЪ.

Чудный былъ вечеръ весенній. Ужь солнце въ волнахъ потонуло, Искрились тихія волны, и западъ въ послѣднемъ сіяньи Медленно гаснутъ надъ ними, Гесперъ ужь тепляся ярко. Робкой стопой среброногая дѣва-Селева изъ тучки

Въ темнолазурное поле небесъ выходила.

Все было тихо, прохладно, темно и прозрачно подъ небомъ;

Небо съ землей и съ душой человѣка дышало одною

Сладкой гармоніей, будто бы звучною грудью одною...

Счастливы мы, что живемъ, что родились, друзья-человѣки!...

Горе нежившимъ и горе отжившимъ!

Мы не будемъ долго распространяться ни о первомъ, ни о второмъ изъ нихъ: человѣкъ съ поэтическимъ тактомъ самъ пойметъ, что въ каждомъ изъ нихъ древняго и что именно современно и останется

всегда вѣрнымъ и понятнымъ. Но нельзя не замѣтить, что въ нихъ обоихъ, особенно въ послѣднемъ, поэтъ уже смѣлѣе выступилъ изъ обычной границы антологическихъ стихотвореній. Такъ въ пьесѣ Мигъ г. Щербина обнялъ свѣтлымъ, философскимъ взглядомъ цѣлость картины и заключилъ ее мыслью, которую понимали, но не вполнѣ высказывали древніе наши учители:

Счастливы мы, что живемъ, что родились, друзья человѣки! Горе нежившимъ и горе отжившимъ!

Страстное, сознательное преклоненіе передъ чудесный природы, пониманіе жизненныхъ благъ и наслажденіе жизнью,-- всѣ эти чувства, выраженныя въ приведенныхъ нами двухъ стихахъ, сообщаютъ пьесѣ лирическій характеръ, дѣлаютъ это антологическое стихотвореніе гимномъ, высокимъ по содержанію, удачнымъ по выполненію. Говоря о поэзіи, природѣ, счастіи,-- обо всѣхъ этихъ предметахъ полупонятныхъ сухимъ и охлажденнымъ сердцамъ, нельзя уберечься отъ такъ называемыхъ тонкостей, надъ которыми многіе такъ основательно смѣются въ наше время. Но мы не боимся тонкостей и скажемъ еще нѣсколько словъ о послѣдней пьесѣ. Она навѣяна древнимъ міромъ; но горячее чувство, которымъ оно проникнуто, придастъ ему достоинство другого рода, болѣе къ намъ близкое. Безспорно, греки любили природу и понимали ее, въ ихъ поэтахъ нетрудно отыскать гимны подобнаго рода, не одинъ грекъ думалъ о томъ, что онъ счастливъ, потому что живетъ; но всѣ эти чувства проявлялись въ сынѣ Эллады почти безсознательно, какъ проявляются они въ дитяти, играющемъ на солнцѣ, въ птицѣ, поющей среди только что распускающейся зелени. Въ ихъ поклоненіи природѣ слышится рѣзвый голосъ простодушнаго дитяти; въ нашемъ гимнѣ звучитъ отрадный вздохъ человѣка, отшатнувшагося отъ мучительныхъ бурь свѣта и съ восторгомъ простирающаго усталыя руки къ вѣчно юной богинѣ.

Это самое чувство измученнаго смертнаго передано г. Щербиною въ другомъ его стихотвореніи, которое не относится къ разряду антологическихъ,-- стихотвореніи" немного неопредѣленномъ по содержанію, но принадлежащемъ къ одному изъ лучшихъ въ книжкѣ,-- стихотвореніи, въ которомъ картинность и музыка стиха достойны нашихъ лучшихъ поэтовъ. Оно называется "Герой". Нельзя опредѣлить, что хотѣлъ выразить авторъ этимъ названіемъ; но его загадочность не портитъ дѣла: тутъ открывается нѣсколько путей собственной фантазіи читателя. "Герой", воспѣтый здѣсь, представляется читателю однимъ

изъ великихъ афинянъ, спасшихъ свое отечество, прославившихъ его цѣною общественнаго своего спокойствія, извѣдавшихъ злобу и неблагодарность своихъ соотечественниковъ и наконецъ удалившихся въ изгнаніе, сладкое уже потому, что въ немъ они отрѣшались отъ всѣхъ заботъ бурной жизни. Пусть то будетъ Ѳемистоклъ, Аристидъ или Алкивіадъ -- все равно.

Но мы еще не кончили съ антологическими стихотвореніями. Вотъ еще одно изъ нихъ, которымъ начинается книжка:

КУПАНЬЕ.

Вечеромъ яснымъ она у потока стояла, Мои прозрачныя ножки во влагѣ жемчужной;

Струйка воды ихъ съ любовью собой обвивала, Тихо шипѣла и брызгала пѣной воздушной...

Кто бъ любовался красавицей этой порою, Какъ надъ потокомъ она будто лотосъ склонялась; Змѣйкою станъ изогнула, и бѣлой ногою Стала на чорный обрывистый камень, и мылась,

Грудь наклонивши надъ зыбью зеркальной потока, Кто бъ посмотрѣлъ на нее, облитую лучами, Или увидѣлъ, какъ страстно, привольно, широко Прядали волны на грудь ей толпами,

И, какъ о мраморъ кристаллъ, розбивались, блѣднѣя: Тотъ пожелалъ бы, клянусь я, чтобъ въ это мгновенье Въ мраморъ она превратилась какъ мать-Ніобея,

Вѣчно бъ здѣсь мылась грядущимъ вѣкамъ въ наслажденье.

По обыкновенію автора, пьеса заключается мыслью, составляющею какъ бы результатъ всей картины. Поэтъ желаетъ, чтобъ купающаяся красавица превратилась въ мраморъ, для наслажденія будущимъ поколѣніямъ. Идея граціозна и ловко выражена, но можетъ показаться нѣсколько изысканною; говоримъ это потому, что на-дняхъ одинъ изъ нашихъ пріятелей, отдавая полную справедливость таланту г. Щербины, замѣтилъ, что окончаніе Купанья "отзывается манерностью" и потому очень отклоняется отъ древнихъ образцовъ. Смѣемъ увѣрить почтеннаго критика, что, во-первыхъ, особенность нашего поэта состоитъ въ независимости отъ древнихъ формъ, и во-вторыхъ, что нѣкоторая изысканность мысли не была чужда грекамъ, въ дѣлѣ граціи допускавшимъ нѣкоторую утонченность. Катуллъ, самый греческійизъ

латинскихъ писателей,-- поэтъ, котораго пѣсни читались въ Греціи и Александріи, говоритъ о покинутой Аріаднѣ, въ минуту отчаянія сдѣлавшейся "похожей на мраморную статую вакханки". Это сравненіе, нѣсколько сродное заключительнымъ стихамъ вышеприведеннаго стихотворенія, не только не признается манернымъ, но даже служитъ темою для восторженныхъ разглагольствованій по поводу латинской поэзіи...

Изъ остальныхъ стихотвореній въ томъ же родѣ мы можемъ указать на Стыдливость, Тучу, Уединеніе, Просьба художника, какъ на болѣе удачныя; къ неудавшимся отнесемъ слѣдующія. "Міръ и человѣкъ", "Стихъ", "Незнакомка" и нѣкоторыя другія. Слабость этихъ послѣднихъ пьесъ заключается иногда въ неясности мысли, тогда въ неловкости и прозаичности стиха, иногда въ туманности и запутанности изложенія. Недостатки таланта г. Щербины всего рѣзче выказываются въ одномъ стихотвореніи, съ котораго мы и начнемъ обзоръ третьяго разряда его трудовъ.

СТАТУѢ ЕЛЕНЫ.

Стою какъ рабъ предъ дивнымъ изваяіьемъ, Проникнутый нѣмымъ очарованьемъ; Едва дыша, взираю на черты Возвышенной античной красоты.

Скажите мнѣ, кто дерзкій тотъ художникъ, Что божество съ Олимпа къ намъ низвелъ, Которому вселенная -- треножникъ

Иблескъ небесъ -- достойный ореолъ. Не тукъ тельцовъ, не свѣтлый тукъ елея Обычный даръ на алтарѣ твоемъ, Но человѣкъ, восторгомъ пламенѣя, Блаженствуя, приносится на немъ...

Какой Паросъ твой мраморъ возлелѣялъ? Кто Прометей, воздвигнувшій твой ликъ, Чтобы на все онъ жизнію повѣялъ, Чтобы во все магически проникъ? Какая мысль чело его палила, Какъ на тебя рѣзецъ онъ свой вознесъ,

Икакъ она его не сокрушила,

Инадъ тобой онъ сколько пролилъ слезъ?..

Но долу ты свои склонила очи...

Не подымай, молю, ихъна меня! -- Подъ ними всѣ сокрылись тайны ночи И весь огонь тропическаго дня.

Въ нихъ блещетъ все прекрасное природы, Въ нихъ міръ души съ природою сліянъ, Въ нихъ озера недвижимыя воды И бурею изрытый океанъ...

Стою какъ рабъ предъ дивнымъ изваяньемъ, Проникнутый нѣмымъ очарованьемъ; Едва дыша, взираю на черты Возвышенной античной красоты.

Начало пьесы прекрасно, стихъ твердъ и изященъ. Четыре строки, начиная отъ стиха

Какая мысль чело его палила

возвышаются до истиннаго лиризма; восторгъ, въ нихъ высказанный, переходитъ къ внимательному читателю; но тутъ и кончается достоинство гимна; начиная съ первой подчеркнутой строки до конца, онъ весь состоитъ изъ промаховъ и фальшиваго паѳоса. Неопредѣленность мысли, довольно обычная нашему поэту, отсутствіе твердо обдуманныхъ выраженій приводятъ его къ смѣшному восторгу: онъ умоляетъ мраморную статую не поднимать на него своихъ глазъ! Глаза -- послѣднее дѣло въ изваяніи, и какой поклонникъ искусства этого не знаетъ, точно также, какъ и того, что не только въ мраморныхъ, даже и въ живыхъ глазахъ никогда не блеснетъ весь огонь тропическаго дня. Что же касается до недвижимыхъ водъ озера и до бурею изрытаго океана, которые опять-таки видятся поэту въ тѣхъ же глазахъ Елены, то намъ даже досадно говорить о такихъ выраженіяхъ. Пусть г. Щербина, обладающій несомнѣннымъ дарованіемъ, оставитъ подобныя фразы на долю поэтамъ, которымъ предстоитъ одинъ только путь къ извѣстности: именно эксцентрическія усилія въ дѣлѣ ломанія языка и вымысла невозможныхъ фантазій. Пусть стихотворцы такого разряда въ своихъ строкахъ припекаютъ завитые локоны поцалуемъ, пусть глаза ихъ милой сіяютъ какъ бѣшеный фосфоръ; имъ предоставляется идти по той же дорогѣ, по которой, съ довольно заслуженнымъ успѣхомъ, шли Викторъ Гюго и компанія; но человѣку, страстно любящему древнее

Стали мнѣ милы прожитыя лѣта, и д_о_роги стали Жизнію опытъ стяжанный и свѣточъ высокаго знанья...

Гордо вѣнецъ свои вонючій на лобъ обнажонный, Крона косою изрытый, опять я надвинулъ, и молча

Въ путь свой собрался... но -- стыдно признаться -- съ печальною думой.

Что же касается до насъ, то можетъ быть мы и ошибаемся, но вамъ кажется, что нѣкоторыя мѣста изъ вышеприведенныхъ строкъ принадлежатъ къ тѣмъ рѣдкимъ,сердцу понятнымъ особенностямъ, по которымъ познаются истинные мастера своего дѣла. Какъ мило и полно изображеніе маленькихъ дѣтскихъ ногъ, живо бѣгущихъ подъ короткою туникою! Какъ возвышенно признаніе стараго путника, гордо надвигающаго свой вѣнецъ на морщинистый лобъ и говорящаго, что при видѣ неразумнаго дѣтства

Стали мнѣ милы прожитыя лѣта, и дороги стали Жизнію опытъ стяжанный и свѣточь высокаго званья?

Теперь уже намъ предстоитъ одна только похвала таланту нашего поэта, тѣмъ болѣе, что рѣчь пойдетъ о томъ родѣ стихотвореніи, которыя ему совершенно по средствамъ и гдѣ его самостоятельность можетъ высказаться съ полною отчетливостью. Мы говоримъ о тѣхъ пьесахъ, которыя, не принадлежа къ разряду чисто-антологическихъ произведеній, навѣяны поэту его знакомствомъ съ эллинскою жизнью и горячею симпатіею къ древнему искусству. Изящнымъ и вполнѣ соотвѣтствовавшимъ вступленіемъ къ этому разряду стихотвореній послужатъ слѣдующіе звучные, проникнутые страстью, стихи:

ЭЛЛАДА.

Окружена широкими морями, Въ тѣни оливъ покоится она, Развалина, покрытая гробами, Въ ничтожествѣ великая страна.

Ясъ корабля сошолъ при блескѣ ночи, При ропотѣ таинственномъ валовъ...

Горѣла грудь, въ слезахъ кипѣли очи:

Ячувствовалъ присутствіе боговъ.

Ивидѣлъ я усыпанный цвѣтами, Рельефами покрытый саркофагъ: Въ нихъ граціи поникли головами

ИАполлонъ, и вѣчно-юный Вакхъ;

А въ гробѣ томъ красавица лежала

Нетлѣнная, печальна, но ясна...

Казалося, она не умирала,

Казалося, безсмертно рождена...

Ипѣснь ея носилась надъ могилой, Когда уже замолкнули уста;

Ивсе вокругъ собой животворила Усопшая во гробѣ красота.

Выбравши содержаніемъ своего гимна (такъ будетъ всего приличнѣе назвать это стихотвореніе) грустное, но сладкое чувство при видѣ усопшей Эллады, нашъ поэтъ, по всей вѣроятности, зналъ, что его стихъ пробудитъ воспоминаніе объ импровизаціи другого поэта, на ту же тему, на нѣсколько вдохновенныхъ строкъ писателя, знаменитаго своею славою и бурною жизнью. Вотъ эти строки -- нужно ли говорить, чьи они и откуда взяты? еслибъ читатель и не зналъ ихъ автора, онъ догадается объ его имени, по этому пламенному, отрывистому, блестящему началу:

He who hath bent him o'er the dead

Ere the first day of death is fled...

Тотъ, кто наклонялся иногда надъ мертвецомъ, прежде нежели прошелъ первый день его усыпленія,-- послѣдній день бѣдамъ и страху (прежде нежели палецъ разрушенія налегъ на черты, освященныя красотою), тотъ, кто стаивалъ нагнувшись надъ тѣломъ и пожиралъ глазами послѣднюю прелесть, возвышенное спокойствіе, сіяющее на блѣдныхъ щекахъ, тотъ вѣрно, глядя на эти прекрасныя, безмятежныя черты, не разъ отказывался вѣрить, что надъ тою красотою, надъ тѣмъ спокойствіемъ уже царствуетъ злобная власть смерти. Таковъ видъ того берега, той страны -- это Греція, но уже безжизненная Греція!"

Такъ или почти такъ (мы сократили отрывокъ) выражается великій бардъ Великобританіи: послѣ его вдохновенныхъ словъ уже трудно

было сказать что-либо новое, достойное величія усопшей Эллады. Не желая соперничать съ поэтами, приносившими свою дань на могилу древней Греціи, нашъ поэтъ попытался сыскать самостоятельность въ простотѣ и, что еще важнѣе, въ совершенно эллинской умѣренности изображеній. Въ "Элладѣ" г. Щербины есть четыре стиха, которые мы не можемъ произнести безъ сладкаго чувства: въ нихъ, какъ въ умной музыкальной ораторіи, есть нѣчто не подлежащее никакой критикѣ, нѣчто до чрезвычайности тонкое и привлекательное. Въ самомъ дѣлѣ, подумайте объ этихъ строкахъ, изображающихъ гробницу Эллады:

И видѣлъ я усыпанный цвѣтами, Рельефами покрытый саркофагъ:

Въ нихъ граціи поникли головами Я Аполлонъ, и вѣчно-юный Вакхъ...

Умѣренность (sobriété) въ прилагательныхъ здѣсь доходитъ до того, что Аполлону не придано ровно никакого эпитета, и отъ этого стихъ ни мало не проигрываетъ. Какъ изящны граціи, опустившія свои головы, и Вакхъ, вѣчно-юный! Собственныя наши воспоминанія, собственныя наши симпатіи къ древности, сливаясь съ картинами поэта, съ мелодіей стиха, доставляютъ намъ наслажденіе,-- и поэтъ совершенно правъ, и поэтъ остается побѣдителемъ!

Совсѣмъ тѣмъ "Эллада" не можетъ назваться безукоризненнымъ стихотвореніемъ. Въ немъ авторъ заплатилъ обычную дань своей манерѣ неопредѣленно перескакивать отъ одной мысли къ другой, и вслѣдствіе того сдѣлалъ промахъ, нарушающій гармонію цѣлаго. "Какая пѣснь носилась надъ могилой усопшей красавицы?" спросимъ мы съ полнымъ педантизмомъ: -- "развѣ она пѣла передъ тѣмъ, чтобы лечь въ свой саркофагъ?" "И можетъ ли пѣснь умершаго существа носиться надъ его могилой?"

Можетъ быть, автору "Греческихъ Стихотвореній" покажутся странными наши мелкія придирки, но мы утѣшаемся тою мыслью, что поэтъ, одаренный такимъ талантомъ и такъ живо сочувствующій искусству древняго міра, вполнѣ понимаетъ важность каждаго слова въ стихѣ, умѣетъ отличить вредъ каждаго неточнаго выраженія въ строгомъ и сжатомъ созданіи.

Въ томъ же, что нашъ авторъ умѣетъ цѣнить идею красоты и даже прилѣпился всею душою къ этой возвышенной идеѣ, которую никакія бури не способны изгладить изъ души правильно развитаго человѣка, увѣряютъ и насъ и читателей два истинно прекрасныя стихотворенія:

"Невольная вѣра" и "Письмо".

Въ первомъ изъ нихъ, къ сожалѣнію, очень слабы и неточны два стиха {И мою полусонную лѣнь // Освѣжаютъ росой анемоны...}, но зато семь стиховъ передъ ними восхитительны въ полномъ смыслѣ слова. Второе далеко не такъ поразительно, но лучше выдержано. Вообще г. Щербина обладаетъ рѣдкимъ дарованіемъ сказать многое въ короткихъ словахъ.

Если силы наши соотвѣтствовали начатому нами труду, то мы успѣли уже достаточно познакомить читателя съ талантомъ г. Щербины. Еслибъ мы не боялись повредить успѣху его книжки, перепечатавъ въ своемъ журналѣ большую часть стихотвореній, въ ней заключающихся, мы бы помѣстили рядомъ съ выписанными стихотвореніями другія пьесы въ томъ же родѣ, не менѣе прекрасныя, какъ, напримѣръ: Ваятель

инатурщица, Гермесъ привратникъ, Древняя колонна (которая, за исключеніемъ послѣднихъ шести строкъ, достойна назваться образцовымъ произведеніемъ), Скрываемая страсть и нѣкоторыя другія. Не смотря на такое похищеніе, въ тоненькой книжкѣ "Греческихъ Стихотвореній" осталось бы все-таки довольно вещей истинно замѣчательныхъ, а именно: Тимонъ Аѳинскій, Сказка, Туника и поясъ, Жизнь и искусство. Даже слабыя пьесы: Афродитѣ, Ураніи, Софокловой Антигонѣ, читаются не безъ удовольствія. При составленіи своей книжки, авторъ руководился строгимъ вкусомъ и, по всей вѣроятности, подъ вліяніемъ весьма понятнаго недовѣрія къ своимъ силамъ, исключилъ изъ нея много пещей, которыя бы могли составить репутацію поэта посредственнаго.

Въ первый разъ прочитавъ книжечку "Греческихъ Стихотвореній", мы поражены были обиліемъ прекрасныхъ вещей въ стихотвореніяхъ г. Щербины; но первое чувство удовольствія оказалось нѣсколько смутнымъ. При второмъ чтеніи мы признали автора истиннымъ поэтомъ, при третьемъ мы съ отрадою задумывались почти надъ каждою изъ пьесъ, имъ написанныхъ. Еще черезъ нѣсколько времени какъ-то случилось, что мы запомнили каждое изъ этихъ стихотвореній

ивѣроятно долго его не забудемъ. Потому-то съ нашей стороны не будетъ лишнимъ одинъ совѣтъ читателямъ: мы предупреждаемъ ихъ, что талантъ г. Щербины не принадлежитъ къ разряду талантовъ, ослѣпляющихъ съ перваго разу и равно доступныхъ каждому; чтобъ оцѣнить вполнѣ дарованіе нашего автора, нужно вчитываться въ его произведенія, призывая по временамъ на помощь свои собственныя воспоминанія о древнемъ искусствѣ и свой личный поэтическій инстиктъ.

Что касается до насъ, то мы смѣло причисляемъ г. Щербину къ числу