Михайловский Н.К.. Еще об искусстве и гр. Толстом
.pdfуслыхать его жизнь и сочинения. Но каково же должно быть его недоумение, когда он узнает, что Пушкин был человек больше чем легких нравов, что умер он на дуэли, то есть при покушении на убийство другого человека, что вся заслуга его только в том, что он писал стихи о любви, часто очень неприличные".
Все это сумасшедший мещанин из Саратова и тот десяток крестьян, который письменно обращался к гр. Толстому, узнали, конечно, не от него, ибо он-то знает, что поэзия Пушкина (за исключением "Бориса Годунова") есть "истинное искусство"; а это в устах гр. Толстого -- большое, многозначительное слово. Дело в том, что заразительность есть единственное мерило достоинства искусства как искусства, и это еще не решает вопроса о достоинстве тех чувств, которые оно передает. Поэтому "истинное", "хорошее" искусство, в которое художник вложил и оригинальность, и ясность, и искренность, и которое обладает высокой степенью заразительности, может быть вместе с тем дурным искусством по характеру внушаемых им чувств. Но гр. Толстому не хочется принять этот естественно вытекающий из его точки зрения вывод. Длинным рядом рассуждений, между которыми есть и очень ценные, и -- да простит мне великий художник -- совершенно вздорные, он старается доказать, что не нравящееся ему искусство (тут и Шекспир, и какой-нибудь Малларме4) не обладает настоящею заразительностью. Другой столь же длинный ряд рассуждений, который мы отчасти видели, ведет его к заключению, что "всегда, везде, во все времена, у всех народов" истинное искусство заражало чувствами, вытекающими из религиозного сознания. Ныне оно должно руководствоваться христианским религиозным сознанием, так как только при этом условии оно может быть всенародно, всепонятно, всемирно. Однако читатель, уже готовый согласиться с гр. Толстым, вдруг с изумлением встречает в числе всенародных, всепонятных, всемирных произведений японскую живопись (стр. 105) или Илиаду и Одиссею (47). Но ведь Япония не просвещена еще светом христианства и, стало быть, в ее искусстве не может отражаться христианское религиозное сознание, равно как и в Илиаде и Одиссее. А между тем, последние, принадлежа, по словам гр. Толстого, к "хорошему, высшему искусству", "передают очень высокие чувства, вполне понятные нам теперь, образованным и необразованным". Какие же это "высокие чувства"? Все мы очень хорошо знаем, что Илиада и Одиссея переполнены мотивами "влюбления, чести, патриотизма", которые гр. Толстой объявляет недостойными искусства, как исключительные и лишь ничтожной горсти людей понятные. Почему же они в Илиаде и Одиссее становятся всем понятными и высокими? Почему? Да просто потому, что гр. Толстой так хочет.
Трудно, да, признаюсь, и скучно следить за всеми этими произвольными скачками и противоречивыми изворотами мысли. Перейдем поскорее к окончательным выводам, которые окажутся не так уж страшны и узки, как можно бы было ожидать.
Вполне истинное искусство, то есть соединяющее в себе и заразительность, и возвышенность передаваемых им чувств, и приличествующее нашему времени, разделяется на два отдела: 1) искусство, передающее чувства, "вытекающие из религиозного сознания положения человека в мире по отношению к Богу и ближнему, искусство религиозное в тесном смысле этого слова"; 2) искусство, передающее чувства, которые доступны всем людям всего мира -- искусство житейское, всенародное (стр. 100 и след.). Этими двумя отделами исчерпывается "хорошее" искусство нашего времени. Но каждый из них делится в свою очередь на два подотдела: высший и низший. Высшее религиозное искусство "прямо и непосредственно передает чувства, вытекающие из любви к Богу и ближнему", низшее "передает чувства отвращения, негодования, презрения к явлениям, противным любви к Богу и ближнему". Высшее "житейское" искусство "доступно и понятно людям всего мира всегда и везде",-- это "всемирное искусство"; низшее "доступно и понятно всем людям только одного места и времени -- всенародное искусство". К числу "житейских" чувств, рекомендуемых гр. Толстым для передачи при помощи искусства, он относит "чувства веселья, умиления, бодрости, спокойствия и т. п.". А так как искусству разрешаются также и "чувства отвращения, негодования, презрения", то получается довольно обширная шкала чувств, из которых иные не имеют никакого отношения к какому бы то ни было религиозному сознанию, иные трудно согласимы со строго понятным христианским сознанием (Христос ведь учил любить и прощать, а не отвращаться, негодовать и презирать), наконец, еще иные; например, веселье довольно трудно отгородить от наслаждения, которое гр. Толстой так старательно изгонял. Все это объединяется исключительно личным вкусом гр. Толстого. И как бы в подтверждение этого он без всяких мотивов указывает образцы "хорошего" искусства всех четырех подотделов: хороши, говорит, Miserables {Отверженные (франц.).} В. Гюго, хорош "почти" весь Диккенс, хороши жанры Кнауса, Вотье5, хороша японская живопись. В некоторых случаях гр. Толстой, впрочем, обставляет свои приговоры доказательствами. Так, он считает одним из высших образцов всемирного искусства рассказ об Иосифе Прекрасном и, в частности, эпизод с женой Пентефрия, на том основании, что "все это чувства (то есть надо думать, чувства и Иосифа, и жены Пентефрия), доступные и русскому мужику, и китайцу, и африканцу, и ребенку, и старому, и образованному, и необразованному" (103). Боюсь, что весьма многие китайцы и африканцы совершенно не оценят поведения Иосифа, а ребенок, настоящий ребенок, ничего не поймет во всем эпизоде...
Таков труд гр. Толстого, который он, по его словам, обдумывал в течение пятнадцати лет. Его неясность, произвольность и противоречивость тем прискорбнее, что, во-первых, он содержит в себе некоторые отдельные очень ценные мысли, а во-вторых, затрагивает тему, имеющую в настоящее время острый практический интерес.
В настоящее время вполне выяснилась потребность рабочего люда в широко поставленных художественных развлечениях, выяснилась и
готовность интеллигенции служить удовлетворению этой потребности. Наши театры, музыка, пение, поэзия на наших глазах перестают быть исключительным достоянием высших классов, и, очевидно, мы находимся лишь в самом еще начале этого движения. Спрашивается, какую же роль сыграет тут наше искусство? Гр. Толстой решительно отвечает на этот вопрос: никакой или же очень вредную; наше искусство слишком мелко и извращенно, слишком переполнено исключительными чувствами, слишком служит наслаждению и совершенно непонятно рабочему люду; если же, говорит он, нам удастся приобщить народ к своему искусству, то это только и будет значить, что мы извратили народ, уподобили его себе. Таков холоднодогматический ответ на практический вопрос дня. Предъявляя его, гр. Толстой не справляется с фактами, а гнет, ломает и упраздняет их в угоду своего догмата. Нет никакого сомнения, что современное наше, как и европейское, искусство содержит в себе много нелепого, и постыдного, и исключительного, и лживого. Но есть и иные струи в современном искусстве. И поистине поразительна та холодная отвлеченность от жизни, с которою гр. Толстой, например, относя к "хорошему" искусству действительно прекрасные жанры Кнауса и Вотье и едва ли многим известную японскую живопись, молча проходит мимо русского жанра, не один десяток лет существующего и представляющего образцы высокого достоинства. Но самое поразительное то, что гр. Толстой даже, по-видимому, не поинтересовался узнать, как же относится рабочий люд к тем довольно многочисленным опытам приобщения народа к нашему искусству, которые уже сделаны и делаются. Допустим, что эти опыты должны оправдать пессимистический взгляд гр. Толстого и показать, что наше искусство или непонятно народу, или развращает его. Но ведь, казалось бы, для самого гр. Толстого должно быть любопытно фактически в этом убедиться,-- убедиться или разубедиться. Однако гр. Толстой даже ни единым словом не обмолвился об этих опытах. Да и зачем ему опыты и наблюдения, когда он и без того есть сосуд, безусловную истину вмещающий.
апрель 1898 г.
ПРИМЕЧАНИЯ
Семнадцать статей из девятнадцати, включенных в настоящее издание, печатаются в советское время впервые.
Наиболее известные статьи Михайловского -- "Десница и шуйца Льва Толстого" (1875), "Жестокий талант" (1882; о Достоевском), "О Тургеневе" (1883), "О Всеволоде Гаршине" (1885), "Г. И. Успенский как писатель и человек" (1888, 1902) -- не включены в сборник, так как они дважды печатались в советских изданиях Н. К. Михайловского Литературнокритические статьи. М., 1957; Статьи о русской литературе. Л., 1989.
Все статьи печатаются по последнему прижизненному изданию; в случае необходимости проведена сверка текстов по другим источникам.
Написание собственных имен дано в современной транскрипции (Золя, Ницше).
Ссылки на собрания сочинений Н. К. Михайловского даны по принципу, указанному в сноске 10 к вступительной статье (с. 11).
Тексты и примечания к ним подготовлены М. Г. Петровой ("О народной литературе и Н. Н. Златовратском", "О Ф. М. Решетникове", "Из полемики с Достоевским", "Гамлетизированные поросята", "Литературные воспоминания", "Русское отражение французского символизма", "Памяти Тургенева", "И еще о Ницше", "Памяти Ярошенко", "Рассказы" Леонида Андреева", "О повестях и рассказах гг. Горького и Чехова", "О Достоевском и г. Мережковском"), В. Г. Хоросом с участием В. В. Хороса ("О "Бесах" Достоевского", "Из литературных и журнальных заметок 1874 года", "О Шиллере и о многом другом", "Новь", "Н. В. Шелгунов", "О Л. Н. Толстом и художественных выставках", "Еще об искусстве и гр. Толстом").
ЕЩЕ ОБ ИСКУССТВЕ И ГР. ТОЛСТОМ
Печатается по тексту первой публикации -- "Рус. богатство", 1898, No 4, отд. II, с. 137--151, под постоянной рубрикой "Литература и жизнь". Вошло в т. VIII Полн. собр. соч. Н. К. Михайловского (Спб., 1914).
1 Стоглав -- законодательный сборник, принятый на Православном соборе 1551 г., названный так по количеству в нем глав, носящих по преимуществу нравственный и религиозно-этический характер.
2 Савонарола Джироламо (или Иероним) -- итальянский проповедник и реформатор церкви второй половины XV в.
3 Имеются в виду персонажи драм А. Н. Островского и А. К. Толстого.
4 Малларме Стефан (1842--1898) -- известный французский поэтсимволист.
5 Кнаус Людвиг (1829--1910) -- немецкий художник.
Вотье Беньямин (1829--1898) -- немецкий художник, ставший во главе организованной им школы живописцев народного быта (преимущественно крестьянского и мещанского).