Психология и философия / Леонтьевв. Лекции по общей психологии

Так давайте все-таки решим вопрос, чем отличается уровень познания, кото-

рый мы называем уровнем мышления, от уровня, который мы называем уровнем

чувственного познания, уровнем восприятия.

Я хочу поступить следующим образом: я сам выдвину некоторую гипотезу —

вот такой педагогический прием хочу сегодня применить, — а потом мы с вами

детально рассмотрим, как этот гипотетический критерий обнаруживает себя по отношению к различным конкретным процессам и явлениям, о которых мы что-то знаем более или менее достаточно. Я бы написал две такие формулы, только, това-

рищи, примите всю их условность. Это не какие-нибудь символические обозначе-

ния, просто я для своего удобства хочу придать какую-то наглядность. Вот, видите

ли, когда мы рассматриваем восприятие, то мы находим этот процесс всегда вклю-

ченным во взаимодействие воспринимающего субъекта и воспринимаемого объекта, безразлично, каким бы он ни был. Он должен обладать одним свойством: воз-

действовать на те или иные органы чувств, правда? Сразу на многие или на один

из них, только воздействовать он должен, правда? И наконец, второе условие — он является объектом нашей активности, этот объект.

Вот в эту систему, как угодно развитую, и укладываются все процессы, кото-

рые мы называем взаимодействием. Что бы ни стояло за субъектом, какой бы опыт

ни стоял предварительный, который будет преломлять эти воздействия, участвовать

âэтом взаимодействии. Это может быть опыт индивидуальный. Это может быть опыт

видовой. У животных видовой в буквальном смысле, биологический, унаследованный. Это то, что мы находим как свойственное субъекту. Далее: это может быть еще какой

опыт? Видовой в другом значении: общественно-исторический, усвоенный опыт, и,

âтретьих, опыт индивидуальный. Есть видовой филогенетический и видовой истори-

ческий, то есть усвоенный, тот, которому учится каждое новое последующее поколение. Он не записан как готовый, но и не строится на основе индивидуального

обобщения. Это опыт поколений, опыт общественной практики, отраженный в язы-

ке, в системе понятий, значений, которые усваиваются ребенком в той или другой

степени, правда? И естественно, что опыт включается в восприятие.

Но я сейчас изображаю другую схему. Признаться, я ее выдумал только что. Суть ее заключается вот в чем: если первая сфера познания, уровень познания, укладывается в эту схему процесса взаимодействия «познающий субъект — познаваемая реальность», то вторая схема оказывается хитрее. Дело все в том, что здесь

объектом моего познания выступает мной устанавливаемое взаимодействие, то есть тот или другой процесс, связывающий «объект» и «объект». Первое отношение можно назвать «субъектно—объектное» или «объектно—субъектное». А второе? «Объект- но—объектное?» Нет. «Субъектно—объектно—объектное». Теперь попробуем посмотреть, так ли это и что это значит.

Видите ли, здесь все представляется следующим образом: можно взять избитый пример, который я уже где-то использовал. Он очень прост. Речь идет о возможности выйти, благодаря этой схеме, за пределы свойств, непосредственно доступных

нашим органам чувств, то есть нашему восприятию. Эта схема, вторая, выводит за

эти границы, а первая не выводит за них. Теперь об иллюстрации, о которой я сей- час говорил.

Пороги моей кожно-мышечной чувствительности, как известно, довольно гру-

бы и лежат в относительно коротком диапазоне. Практически мне необходимо выйти

за пределы этого диапазона, то есть выйти за пределы возможностей, которые мне дают органы моего восприятия, органы чувств. Как я это делаю? Я не могу различить

твердость этого материала и этого. Вот я их пощупал: и это твердое, и это твердое.

Одинаково твердое. Это за границами, за пределами возможности моего чувственно-

го познания. Я не могу ответить на этот вопрос на основании вот этого взаимодей-

ствия «я—объект» и «объект—я». Вот я взаимодействую с этим объектом и взаимодействую с тем объектом и говорю, что они твердые, но не могу дифференцировать.

А вот теперь я, пожалуй, попробую. Я сделаю так: поцарапаю здесь и посмотрю —

нет царапины, а вот теперь наоборот: царапаю здесь — появилась царапина. Я что сделал? Я ввел, установил взаимодействие двух объектов и по изменению одного из них стал судить — высказал суждение — о свойстве другого. Вот этот предмет оказал-

ся более твердым. Я этого не знал и не мог этого узнать. Это за пределами доступно-

сти моих органов чувств.

ßне знаю, содержится ли такой-то или такой-то элемент в данном веществе

èне могу этого узнать, потому что это вещество далеко от меня (допустим, это какая-то планета или некое небесное тело). Но спектрограмму я могу получить?

Могу. И вот передо мной развернутая спектрограмма. Я вижу черную линию — так

это же водород, понимаете? Я по чему сужу? По воздействию на меня или по изменению какого-то явления, вызванного воздействием вот того объекта, который ста-

новится объектом моего познания. Вы понимаете эту механику? Теперь я ее вопло-

щаю в некоторую формулу: суть дела заключается в том, что мы судим по видимому

о невидимом, по непосредственно воспринимаемому — о том, о чем мы непосред-

ственно, не приведя в действие другую вещь, судить не можем. У нас нет для этого

органов чувств.

Тогда и получается решение парадокса: ничего в мышлении нет, кроме того,

что было дано в ощущении, в восприятии, в познании. Но границы нашей чувст-

вительности не являются границами познания, потому что, изучая взаимодейст-

вия вещей, мы открываем те свойства, которые во взаимодействии «познающий субъект — объект» не открываются нам. Тогда-то и выясняется очень важная теоре-

тическая мысль, которая была высказана Марксом в положении о том, что перво-

начально мышление непосредственно вплетено в практическое действие. А дальше

можно сделать другое замечание, может быть, даже и более сильное: собственно,

орудия и есть настоящая абстракция. Промышленное действие вообще уже есть эксперимент. Промышленное действие в широком смысле, производственное действие, отвлеченное от своего результата, есть эксперимент. Я имею в виду представление о некотором результате, который я должен получить, вещественном предмет-

ном результате моего предметного действия. Я могу, конечно, сразу перейти к действию с этим материалом, с предметом труда, рассчитывая получить известный продукт. Но ведь я же могу иначе. Я могу пробами отобрать, предварительно испытать его. И тогда это испытание будет — практическое действие или познавательное? Если я сгибаю не для того, чтобы получить лук, а для того, чтобы посмотреть, насколько гибкий этот материал, потому что можно его отбросить и избрать другой тоже с помощью проб. Так вот, покуда я не приступил к изготовлению — это что? Это практическая деятельность или познавательная? Выходит, что познава-

тельная. Она от чего отделена? От непосредственного продукта, который мне нужен.

Это случайно может совпасть, а может не совпасть. Я погнул — это недостаточно гибко, я погнул другое — это достаточно гибкое, подходящее, и я продолжаю его

обработку. Я подвергаю безошибочному испытанию свойства предмета, свойства

материала, от меня скрытые при непосредственном воздействии, чтобы этот позна-

вательный элемент моего практического действия использовать. Я могу сделать экспериментальный этап. Так начался эксперимент. Поэтому у Маркса мы встречаем

мысль — промышленность и эксперимент есть первые формы, в которых проявля-

ется человеческое мышление. Промышленное действие, трудовое действие и экспе-

римент! Почему эксперимент? Это некое практическое действие, отделенное от не-

обходимости получения практического результата, действие, направленное только на получение знания о пригодности или непригодности, упругости или неупругос-

ти, твердости или нетвердости и так далее до бесконечности. Посмотрите, это ведь

напоминает нам пробы на элементарных уровнях онтогенетического и филогенети- ческого развития. Только не пробы раскрывают особенности познавательного процесса, а, исходя из особенностей познавательного процесса, нужно понимать про-

бы. Перевернуть проблему по сравнению с тем, какая стояла, например, в раннем

бихевиоризме.

Я задам вспомогательный вопрос для вашей аудитории (исключительно в ди-

дактических целях), чтобы быть совершенно ясно понятым.

Когда мы говорим, что идет действие с помощью проб и ошибок, то пробы

хаотичны? Или не хаотичны? Даже на зоопсихологическом уровне? Перебор любого

или только чего-то? Не хаотичны.

Вы поняли, в каком смысле проблема оказывается перевернутой? Они не хао-

тичны, хотя могут быть показаны как хаотичные. Вот мне припоминается такая кар-

тина: забор, у забора курица (курица, как известно, не относится к категории очень

умных, а откровенно говоря, она ужасно глупая птица); но если вы ее ставите в

сверхглупую ситуацию — вы начинаете гнать ее метлой или чем-то, она мечется туда-

сюда и попадает в дырку, а тут вы, слава богу, и закончили размахивать вашей угрожающей метлой. Вы повторяете опыт и постепенно что? Падает количество необхо-

димых проб. Теоретически нам говорят, что есть какая-то кривая научения, а потом

смотрят, действительно ли эта кривая всегда появляется. Если очень дурацкая ситуа-

ция, то у животного это всегда появляется. Но чуть-чуть приблизьте ситуацию этого эксперимента к какой-то ситуации, которая похожа на жизненную, и вы увидите,

что в лучшем случае вы получаете некоторое начало кривой — вот это падение, а

потом вдруг кривая вертикально падает и появляется решение с так называемыми

«хорошими ошибками». Вы просто вывели ее в ситуацию, которую теперь этолог при-

знал бы подходящей для наблюдения над животными, то есть ситуацию, которая похожа не на ситуацию, скажем, обучения зайца игре на флейте, а, скорее, на обу- чение зайца игре на барабане. Вы ведь понимаете, в чем разница? Одно опирается на какой-то действующий механизм, а другое ни на что не опирается.

Значит, я бы сказал, совсем упрощая (товарищи, сегодня я с вами разговариваю, а не читаю лекцию; мне хочется дать эту идею по возможности яснее в самом начале), я настаиваю на том, что восприятие можно при некоторой фантазии сравнить с ударом по шару, который отправляется прямо в лузу на бильярде. А вот с мышлением труднее, хитрее: всегда «двойным ходом», всегда есть проникновение в межпредметные отношения. Вы посмотрите: предмет на меня может воздействовать только в меру того, для чего у меня есть органы — зрительно, как отражающий световые лучи, механически при контакте, как вибрирующее тело (имея в виду

упругие волны, которые достигают моего органа слуха), химическими своими свой-

ствами (которые, впрочем, ограничены каким-то очень маленьким набором) на орган вкуса, обоняние. Ужасно маленькие кусочки выхватываются. А вот если я хочу

узнать: слабокислый или слабощелочной раствор? Попробовал на вкус — не знаю.

Не могу сказать, так как пороги грубы. Бумажечку, пожалуйста, лакмусовую: поро-

зовела, будьте любезны, это кислота, поголубела — это уже щелочь. Я по цвету сужу о химическом свойстве. Я по спектральной черной линии водорода сужу о его нали-

чии, по одному сужу о другом. Я проверяю эти связи, я их развиваю, я определяю

правило движения по этим связям, и так возникает логика, потому что, если эти

связи усложнять, объект отдаляется. Если он опосредствован многократно, то мне

нужно пройти по этим путям опосредствования, а это невозможно сделать практи- чески, если не вступает в силу необходимое сознанию теоретическое мышление,

которое не опирается прямо на практические взаимодействия, как бы сложны и

отдалены они ни были. Мы вынуждены пользоваться некой руководящей нитью, чтобы не сбиться с пути, некоторым аппаратом. И этот аппарат, это средство, эта нить — это и есть логический аппарат, не дающий сбиться с пути, а, наоборот,

указывающий этот путь. Но процесс, по существу, остается тем же самым на любом

уровне развития в любой форме. Не сразу видно эти сложные отношения — переход

от «я—объект» к «я—суждение по изменению одного объекта о другом объекте». Мне

нужно узнать высоту дерева, а между мной и деревом река. Холод стоит неимоверный, и переплывать реку я вовсе не собираюсь, не собираюсь получать вос-

паление легких. Да и вообще я не могу переплыть. Не умею плавать и нет подсобных

средств. Дойти до этого дерева я не могу. А нужно мне доходить до него или нет? Могу ли я заменить практический процесс измерения расстояния до дерева теоре-

тическим? Да кто же не знает элементарную геометрию, которая учит вычислять

эту величину? Могу. Для этого и есть теории и теоретическое мышление. Мы бес-

конечно сокращаем путь. Мы включаем теоретические звенья, то, чем мы воору-

жаем свое мышление, и определяем углы. Мы определили два угла, высчитали все

остальное — и не надо переплывать реку. И это называется теоретическим расчетом. Но сколько мы ни усложняем, какие абстракции мы ни ставим, какие гипо-

тезы мы ни выдвигаем, они всегда имеют свою исходную чувственную точку. И всег-

да сложный опосредствованный путь, прогнозирующий опять какую-то точку, по

которой мы судим о правильности или неправильности прогнозируемого нами процесса. Поэтому хитрые абстрактные науки все равно остаются в пределах той функ-

ции, которую они выполняют, они включаются внутрь этого процесса. Никогда ло-

гика не может стать субъектом познания, никакая логика. Субъектом познания

остается человек. Его действительным объектом является мир, реальность. И не толь-

ко та реальность, которая способна оказывать свое прямое действие на его органы чувств, но также вся действительность, которая существует в виде взаимодействий.

А вот скрыта ли от человека та действительность, которая не обладает свойством взаимодействовать с чем-то? Но такой действительности нет. Это не дейст-

вительность, а «недействительность», отрицательная действительность, ибо всегда наблюдаются взаимодействия моментов мира. За взаимодействием есть сам мир, правда? Больше ничего нет. Значит, невзаимодействующий мир есть вообще нонсенс. И мир, не знающий взаимодействия, непознаваем. Но такого мира нет ни при каких условиях. На этом я заканчиваю введение в тему.

лекция 36

мышление и деятельность

Òоварищи, у нас сегодня сложилась особенная ситуация. Она заключается в

том, что на прошлой лекции я получил несколько записок с чрезвычайно суще-

ственными вопросами, поэтому я принял решение (и я думаю, это правильно) сегодня посвятить наше время ответам на вопросы.

Дело в том, что записки все существенные, и у меня создалось впечатление,

что они требуют развернутого ответа, а может, даже и некоторых дополнительных

вопросов, которые вызовут ответы. Нужно сделать небольшую паузу и немножко осмыслить тот материал, который был мной передан. Я принял такое решение из педа-

гогических, прежде всего, соображений, вот и позвольте мне начать сегодняшнее за-

нятие с ответов на эти вопросы.

ßпривел вопросы, которые получил, в некоторую систему. Одна из записок

гласит: «Вы дали следующее определение мышлению: мышление — это процесс, с

помощью которого мы можем опосредствованно судить о том, что скрыто от нашего чувственного восприятия. Нет ли, — спрашивает товарищ, — в этом определении по-

рочного круга? “Мыслить” и “судить” — термины, определяемые друг через друга.

Нет ли в этом определении формальной логической ошибки: определение неизвестного через неизвестное?»

Вопрос очень существенный. Он существенен сам по себе как вопрос об определении мышления. Он также существенен, как вопрос об определениях вообще.

То определение, которое было мною дано и которое я процитировал по записке, — это одно из возможных определений мышления. Когда речь идет об определениях вообще, то надо иметь в виду, что в любом определении — что бы мы ни

определяли — содержится некоторое высказывание, которое не может исчерпать существа определяемого. С этой точки зрения оказываются справедливыми и такие оп-

ределения, как например: «мышление представляет собой особенный вид деятельности» (правильно?) или: «мышление есть функция мозга субъекта». Правильно? Правильно. «Мышление есть — теперь определение познавательное — процесс перехода от незнания к знанию». Правильно? Правильно.

ßсформулирую простую общеизвестную мысль: определение не может исчер-

пать существа предмета. И имеет (добавлю от себя) смысл только в отношении не-

коей решаемой задачи. Какую же задачу решало данное определение, то, которое я процитировал по записке? Это определение отвечает конкретной задаче: специфицировать, то есть указать особенности этого класса процессов отражения реальности. С самого начала был поставлен вопрос о мышлении как об отражении. Надо специфицировать, следовательно, этот вид или класс отражательных процессов

âотличие от другого, очень широкого, класса процессов психического отражения,

а именно, от процессов чувственного восприятия, — вы помните, с чего я начал.

Когда мы говорим о психическом отражении, мы имеем дело прежде всего с не-

посредственно чувственным отражением. И эта форма не исчерпывает все формы отражения. Возникает еще одна форма отражения, которую мы обычно называем

мысленным, мыслительным отражением, или попросту мышлением — наряду с

процессами восприятия. Они чем-то отличаются от процессов чувственного отражения, от процессов ощущения и восприятия, с которыми мы имели дело в предшествующей части курса. Естественно, что нужно было найти то, что специфицирует

мышление — в условиях необходимости отличить мышление от восприятия. И тогда

дается ответ: мышление специфицируется своей опосредствованностью в отличие от

непосредственности чувственного отражения. Значит, логического круга — опреде-

ления неизвестного через неизвестное — здесь нет. Здесь есть указание на особенности данной формы психического отражения. Оно выражено в определении, которое

соотносится теперь с задачей: отличить восприятие, эту форму, от мышления. Вот

почему я подробно говорил: можно взять в качестве критерия участие языковых зна- чений — это не критерий, потому что я преломляю видимое как бы сквозь призму

значения, то есть передо мной не нечто черное, продолговатое и т.д., а что? мик-

рофон, правда? белый лист бумаги? скрепка? Придание значения есть существен-

ный момент восприятия, по крайней мере, человеческого восприятия. Значит, не

это. Обобщенность? Неверно. Я не могу взять критерием обобщенность по той про-

стой причине, что сами образы способны генерализоваться, хотя бы по типу гальтоновской фотографии, если следовать старым, наивным представлениям о чувствен-

ном обобщении: наслаивание сходного с выделением общего, существенного —

одинакового в разных впечатлениях. Правда, это очень наивное представление, галь-

тоновское. Я его привел в качестве иллюстрации, примера. Так, конечно, никакое обобщение не происходит. Так происходит фамильная фотография по Гальтону, то

есть если вы много-много родственников снимаете на одну пластинку, каждый раз

снимая с недодержкой так, что сумма выдержек будет включать и чувствительность

материала, и освещенность объекта, то вы в результате получите некий генеричес-

кий образ — фамильную фотографию — и вы увидите: что-то будет схвачено на фотографии — что-то общее в чертах лица, конфигурации (конечно, в одном масштабе надо снимать). И сотрется это индивидуальное. Ну, это, конечно, гальтоновское представление более чем наивно и не выдерживает никакой критики. Такое можно

сделать, но не так строятся обобщения — не путем стирания редко представленного и усиления часто представленного. Не так ли? Это действительно некий генери- ческий образ, но такой очень своеобразный уровень обобщения, в отношении которого можно даже ставить вопрос так: да существует ли оно, не выдумал ли его Гальтон с помощью образа фотоаппарата, снимающего с недодержками?

Значит, не обобщение, не преломление сквозь призму значений. Там еще можно найти некоторые критерии, которые можно применить. Да! Вот еще что я говорил: образ, то есть чувственное восприятие, и есть образ вещи, а мышление — отноше-

ния между вещами. Во-первых, отношение между вещами есть характеристика вещей.

Интересно, что даже на ранних ступенях развития, схватывая предмет и формируя образ предмета, мы обязательно формируем, исследуем этот предмет в его отно-

шениях; каких — это вопрос другой — но пространственных, например, обязатель-

но, временных обязательно. Мы имеем дело, когда говорим вообще о восприятии, с

предметной минимально-четырехмерной действительностью. Я имею в виду вещественную действительность, реально-вещественную действительность. Потому что

мир существует не иначе, как в трехмерном пространстве, пространство и есть фор-

ма его существования и без него нет объектов, вещей, предметных вещей, веще-

ственных предметов. И он существует также во времени или, что то же самое, в дви-

жении. Итого мы насчитали с вами уже четыре измерения: три пространственных и прибавьте к этому время, если хотите, назовите это движением.

И вы представьте себе положение (не стану говорить — человека) какого-ни-

будь животного, даже не очень разумного. В каком же мире оно существует? В неподвижном или движущемся? В движущемся — значит изменяющемся во времени, правда? Потому что такова объективная форма существования объективных вещей.

И что, оно имеет дело с миром теней или трехмерных предметов? С миром трех-

мерных предметов. А вот когда психологи начали развертывать свои исследования в

области восприятия, то излюбленным материалом для исследования стало, конеч-

но, двухмерное изображение, изображение на плоскости. Вещь довольно трудная и вторичная по отношению к восприятию изображения в трехмерности, это извест-

ная абстракция. Подумайте, трехмерный мир, переданный на плоскости! Хитрая пе-

редача. Я укажу на маленькое исследование (я возвращаюсь теперь к человеку), оно опубликовано, но, к сожалению, по-моему, на украинском языке, да и в редком

издании. Оно занимательно. Там брали совсем маленьких детей и давали им иллюс-

трации из книжек для таких же маленьких, а затем обсуждали с этими малышами,

что изображено, направляя внимание ребенка (если говорить простым языком) сво-

ими вопросами на пространственную ориентацию предметов, и там открыли изу-

мительные вещи: относительность более удаленного от меня — это выше, более близкого ко мне — это ниже. Это исследование было проведено очень давно, в свя-

зи с одной прикладной проблемой, проблемой социальной. Возникла проблема ил-

люстрирования книг для маленьких детей. Вот тогда и набрали изображения из су-

ществующих книжек, реально напечатанных в те годы в тогдашних издательствах. Это был примерно 1932 год. Мы открыли очень простую вещь: для малышей обяза-

тельно требование четкого указания пространственного размещения изображений;

например, рисовать лягушку без травы — нельзя, это ничего не говорит ребенку.

Надо обозначить на рисунке землю, траву, ввести условность так же, как у нас

появилась условность в результате школьного обучения, что наверху на географи- ческой карте — север. Это совершенно условная вещь.

Словом, мы имеем дело с этим миром и поэтому нам надо здесь найти какойто специальный критерий. Вот этот критерий, это различение, спецификация мыш-

ления и есть его опосредствованность. Но я опять повторяю то, что я говорил (я по памяти сейчас восстанавливаю): когда мы говорим «опосредствовано», то надо всегда указать, сразу раскрыть, в чем состоит опосредствование, потому что опосредствовано абсолютно все. Сказать: «опосредствованный процесс» — это значит ничего не сказать. Тут сразу возникает вопрос: а как непосредственный? Не найду ли я его опосредствованности? Мы постоянно имеем дело со сложно опосредствованными процессами. Значит, в чем опосредствованность? Я тогда изображал, как получается представление о твердости предмета: царапаньем одного другим. То есть надо приве-

сти один объект со свойством, недоступным для непосредственного восприятия, во

взаимодействие с другим. И если окажется, что этот объект меняется воспринимаемым мною образом, то я могу судить по воспринимаемому о недоступном восприя-

тию либо качественно, либо количественно. Это все равно. Скажем, для меня может

быть непосредственно недоступна количественная оценка в случае шкалы твердости

или качественная — в случае рентгеновских лучей. Значит, либо граница моего чувственного познания определяется набором рецепторов, либо их чувствительностью,

порогами, диапазоном работы рецепторов. Вот как только мы эти ограничения на-

ложили, то сразу изменяется масса недоступных вещей. Процесс мышления и есть

процесс превращения непосредственно недоступного, то есть непосредственно не

могущего воздействовать на наши рецепторы, в доступное через доступное. Вот двойной ход. Эта мысль ясна или нет? Тогда с определением все обстоит благополучно.

Значит, здесь «опосредствованность» имеется в виду «по сравнению с непосредст-

венностью чувственного восприятия». Хотя оно опосредствовано значением, но всетаки это в другом смысле. Поэтому, можно мое определение считать правильным (я его напомню еще раз): процесс, с помощью которого мы можем опосредствован-

но судить о том, что скрыто от нашего чувственного восприятия.

Можно здесь слово «судить» заменить словами «переходить от воспринимае-

мого к тому, что скрыто от восприятия, ощущения». Здесь ударение не на слове

«судить», а на «опосредствованности». Что касается неизвестности восприятия, то вопрос здесь снят. Почему? Потому, что, если вы спросите: а известны ли процес-

сы восприятия и известен ли полностью процесс восприятия, я отвечу так же, как

если вы спросите о любой другой вещи или о любом другом процессе: нет, полностью, конечно, неизвестен и, наверное, это в бесконечность уходит, правда? Что-

то мы знаем, ведь что-то мы заранее определили. Вопрос другой: верно или невер-

но. И мы имеем знание о восприятии и, сопоставляя эти знания, мы выясняем одну

из особенностей мышления. Какую? Ту, которую обнаруживает мышление при со-

поставлении с восприятием. И больше никакую другую.

Вторая записка, очень трудная. То есть не очень, нет — трудное впоследствии. Вопрос: «Не могли бы вы задать категориальные характеристики понятия “мышле-

ние” в рамках теории деятельности?»

Вопрос этот несколько труднее, чем предыдущий, вот в каком отношении:

этот вопрос не очень ясен, вернее, он может быть понят в нескольких разных смыслах. Я все-таки попытаюсь ответить на этот вопрос, воспринимая записку в самом

простом значении.

Самое простое заключается в том, чтобы дать некоторые характеристики мыш-

ления в рамках теории деятельности. Я, следовательно, отвлекаюсь пока от приме-

ненного автором записки понятия «категориальные характеристики». А пропуская это, я говорю сейчас о характеристике мышления так, как обычно процесс мышления выступает в системе общего представления о человеческой деятельности. Вот с этой точки зрения мы и должны прежде всего фиксировать тот факт, что мышление

есть некоторая человеческая деятельность, а не прибавка к ней и не сторона ее. Прежде всего этот вид деятельности должен получить какое-то свое означение,

для того, чтобы дальше потом этим значком выделить эту деятельность, означить ее и ее иметь в виду. Естественно, это всякий понимает, и в этом заключается суть дела, но надо просто терминологически ввести, что мышление есть деятельность, деятельность особая, а именно — это деятельность, которую мы называем «познавательной». Теперь нам надо посмотреть, что же мы называем познавательной деятельностью? Чем это мышление характеризуется как познавательная деятельность?

Когда мы говорим «познавательная деятельность», то это значит, что деятель-

ность эта отвечает тому или другому познавательному мотиву. Вот этот-то познавательный мотив и придает данной деятельности, то есть мыслительной деятельности,

известный смысл для субъекта, «личностный смысл», как иногда я говорю. Значит,

эта деятельность, так же как и другие виды человеческой деятельности, является

сложно регулируемой, в частности, она регулируется (именно потому, что она мотивирована) и со стороны, будем говорить так, «субъективных регуляторов». Это в высшей

степени условное название, и я поясню простыми словами то, что я имею в виду.

Например, в отличие от какой-то другой деятельности, она еще регулируется эмоционально, аффективно. Вот это и придает мышлению, с точки зрения пси-

холога, характер деятельности, а не цепочки неких объективно характеризуемых

процессов. Это очень серьезно. Мы все время говорим о мышлении как о деятельно-

сти субъекта, утверждающего свою жизнь, то есть живого существа. И я не буду про-

износить бесконечно повторяющихся афоризмов: «без фантазии (или без эмоций) не может быть искания истины», понятно? Их бесконечное множество, таких суждений философов. Они высказывались учеными, вот что самое важное, профессиональными, так сказать, «думателями». И если вы любите читать литературу о

процессах научного творчества, об истории научных открытий, то, вероятно, вы

обращали внимание на то, что эти описания постоянно перемежаются указаниями на какие-то эмоциональные компоненты этой деятельности развернутого мышле-

ния. Это, конечно, несомненный факт, и без этого факта нельзя понять не только

конкретной динамики процесса, но даже и тех фундаментальных трансформаций, которые эти процессы познавательной деятельности претерпевают.

Таким образом, что же характеризует мышление как человеческую деятель-

ность? Это прежде всего познавательная мотивация: ради чего эта деятельность раз-

вертывается. Когда я говорю «мотивация», я всегда имею в виду и лежащую за мотивом потребность, которая в мотиве-то и находит свое развитие, свое содержание,

содержательную характеристику.

Вы, вероятно, знаете, какое значение придавал Павлов ориентировочному рефлексу и какое значение вообще придается в современной психологии ориентиро-

вочно-исследовательской деятельности у животных. Павлов писал, что из этого реф-

лекса ориентировки и вырастает вся наука.

Что это значит? Ведь ориентировка, ориентировочно-исследовательская дея-

тельность (появилось что-то новое, надо узнать, что это за новое, — покатать, при-

близить, понюхать, попробовать, порвать, передвинуть, что-то еще сделать), говорил Павлов, бескорыстна. Что это значит? Нет потребности половой, пищевой, еще какой-то другой. Она, эта деятельность, имеет другую мотивацию. Это мотивация познавательная.

Вы понимаете? Это подготовка, ознакомление с полем возможного действия.

Что такое появилось? Оно встретилось на пути, а что оно такое? Надо же ближе

узнать, а чтобы ближе узнать, надо что-то сделать. Надо деятельность какую-то про-

явить, и вот эта деятельность и называется «ориентировочной». Будет ли она в элементарной форме представлена, вернее в элементной: в виде ориентировочного

рефлекса, будет ли она представлена в виде того, что Павлов называл «исследова-

тельско-ориентировочной», будет ли она называться как-то иначе, но она существует, и это реальность жизни, реальность живых организмов. Только она, эта реаль-

ность, развивается качественно, приобретает новые черты, возникают собственно

познавательные мотивы, которые, в свою очередь, способны к развитию и развитие которых порождает развитие специально познавательного поведения, к нему

относится и мышление.

Вы можете мне сказать, что тут, наверное, нет различия между восприятием и

мышлением. Я скажу, что тут нет различия в классе, по общему типу тут мотивация

познавательная. Но есть и некоторые особенности, которые в ходе развития познава-

тельных мотивов приводят к развитию мышления.

Значит, я сейчас сказал: «которые в ходе порождения мышления приводят к

особенностям этой мотивации и трансформации этих мотивов». Мышление, это

опосредствованное познание, впервые выступает не в форме деятельности, а в форме действия. То есть раньше выступает не познавательный мотив, он там есть где-то

вообще в диффузной форме, он может присутствовать где-то, но, прежде всего,

возникает познавательная цель. Порождение мышления и есть порождение целей,

целеобразование, но только целей каких? Познавательных. И лишь вторым ходом

эта цель, а соответственно, и действие, отвечающее цели, может повышаться, так сказать, в иерархическом ранге, то есть превращаться в мотив. Цель начинает приобретать мотивирующую функцию. Сначала деятельность практическая, в ней выч- леняется некоторая предварительная, не исполнительная часть, компонент, момент,

лучше сказать, потому что деятельность — вообще неаддитивное образование в

принципе. Момент, который может и необходимо становится некоторой познавательной целью в недрах какой-то другой деятельности, практической, допустим.

Вот и возникает, порождается познавательная цель. Значит, порождается мыш-

ление сначала в ранге действия, в ранге целенаправленного процесса и в недрах практического действия. А затем мотив сдвигается на цель, может быть, именно пу-

тем иррадиации и фиксации аффекта, который управляет деятельностью в целом

согласно этой цели (так, вероятно, и происходит, и это очень хорошо клинически

подтверждаемо), и это новое движение, отсюда возможна трансформация действия в самостоятельную деятельность: со своим мотивом, который может занимать очень

высокое место в общей иерархии мотивов человеческой жизни, а иногда и первое

место, главенствующее, одно из главенствующих, правда? Это все те люди, которые посвящают себя бескорыстному знанию, бескорыстной науке. Кстати, наука не бы-

вает бескорыстной, она тогда не наука. Корысть научной деятельности состоит лишь

в том, что она требует необходимых условий для себя, в том числе не только условий в смысле лабораторного оборудования, но и устроение себе спокойной жизни,

правда? Но ради чего? Ради какого-то дела своей жизни, которое в данном случае

есть дело научное (не всегда и не для всех, а для кого-то). В противном случае эта научная деятельность с чисто познавательной мотивацией исчезает, и происходит — это клиника показывает — распад сущности познавательной деятельности. Это понятно? Она трансформируется еще раз. Она становится утилитарной, средством жизни.

И поэтому страшно снижает свою потенцию. Наконец, в деятельности, в анализе де-

ятельности есть еще одно очень любопытное движение, трансформация, опять под-

падающая под общие законы трансформаций, наблюдаемых в ходе развития, станов-

ления или угасания деятельности. Происходит трансформация действий не только «вверх», когда действие превращается в деятельность, да еще иногда в центральную

для человека, то есть самую важную. А бывает и трансформация «вниз», снижение

ранга. Действие (и познавательное действие) способно превращаться по общему закону в операцию, то есть в способ выполнения некоего другого действия — либо

тоже познавательного, либо практического. Действие-то практическое, а способы

какие? Ну, будем говорить, теоретические, это бывшие мыслительные действия, отработавшиеся, автоматизировавшиеся и получившие ранг способа действия, а не

самого действия. Для нас с вами, для наших современников прибегнуть к логарифмической линейке для решения задачи означает что? Совершить действие или при-

менить способ? Применить способ. Я могу им владеть или не владеть. Он может быть

отработан очень совершенно или менее совершенно.

Я никогда не забуду картину с логарифмической линейкой, которую я наблюдал. Землемер-техник работает на поле, а я иду мимо и наблюдаю следующее: с

одной стороны, он поглощен тем, что кокетничает с девицей, которая держит рей-