Глава тридцать четвёртая.

С прибытием взвода погибшего Ходырева в роте Грибова вряд ли набиралось полсотни штыков, и прикрыть надолго пятью десятками людей переправу у Валазмы, а также дорогу на Линдозеро, было делом трудновыполнимым. Выслушав доклад младшего сержанта, приведшего остатки взвода, Грибов ещё успел связаться с командиром батальона и доложить о сложившейся ситуации. Тот спокойно выслушал ротного, понимая его трудности, но только и сказал:

• Валли всё знает, но твоя задача заключается в том, чтобы помешать массовому форсированию финнами Суны и выходу их к Совдозеру. Иначе полк завязнет в оборонительных боях и будет блокирован у Юстозера. Да, мне ли тебе объяснять, Грибов? Продержись сутки и уходи лесами на Совдозеро. А там – по обстановке. Но сутки ты должен подарить полку! Понял, Грибов?

• Чего ж не понять, товарищ капитан? Яснее ясного. За сутки не ручаюсь, но стоять будем до конца.

• Хорошо, что уяснил, Грибов! Не прощаюсь, не надейся. Всё. Жду в Кумсе вместе с ротой.

Комбат давно положил трубку, и связист сматывал на катушку ненужный больше провод, а Грибов всё стоял и раздумывал над последними словами комбата.

• Легко сказать: «жду с ротой». При таком раскладе сил хоть бы номер роты вынести, а уж о потерях и думать не хочется. Всех взводных порастерял за последние дни. И Ходырев, бедняга, так некстати. Вот уж чего не ожидал, - вздохнул Грибов и разжал руку, судорожно сжимавшую телефонную трубку. – Шульга, найди-ка мне Чернуху – он где-то у развилки на Пяльвозеро. Скажи: пусть оставит вместо себя кого-нибудь из сержантов и срочно на «КП».

Шульга обтёр сапёрную лопатку, которой только что «модернизировал» командирскую землянку, и вылез на бруствер траншеи, вытащив за штык и свой рейхсверовский антиквариат.

• Значит, здесь стоять будем, товарищ старший лейтенант?- полюбопытствовал ординарец, обхлопав пилоткой колени, вымазанные суглинком.

• Будем, Шульга, будем, - отозвался ротный, задумчиво водя пальцем по целлулоиду планшетки. - Ты всё ещё здесь, - поднял голову Грибов на ординарца.

• Извиняйте, товарищ старший лейтенант. Доскачу мигом. Просто хочется знать: насколько мы задержимся в этой сырости? Те, кого мы сменили, и печки из землянок повытаскивали, а нам теперь пропадать, что ли? – недовольно пробурчал Шульга, уходя.

Грибов усмехнулся на ворчание своего ординарца, но промолчал – печки в ближайшее время вряд ли понадобятся. Финны заняли весь правый берег, и теперь жди от них неприятностей. Жарко будет и без печек. Со стороны Пяльвозеро пока тихо, но эта тишина хуже канонады. И где гарантия, что финны не переправились ближе к посёлку? Зажмут роту со всех сторон, и тогда от нас полетят пух да перья. На Совдозеро выйдет только воспоминание о роте старшего лейтенанта Грибова. В роте пятьдесят штыков, да пара пятидесятимиллиметровых миномётов. Правда, запас мин ограничен. Но пулемётов прибавилось с подошедшим взводом Ходырева. И если крепко поднатужиться, то сутки, возможно, протянуть удастся.

Удручённый нерадостными выводами, Грибов не заметил, как подошёл старшина.

• Товарищ старший лейтенант, - начал было Чернуха, но остановился, увидев нетерпеливую отмашку ротного.

• Присядь-ка. Обсудим кое-что. Из командиров у нас только ты, да я, а взводами практически командуют свежеиспечённые сержанты. Посуди сам: как в этой ситуации выполнить приказ командира полка и выстоять на рубеже целые сутки? Предположим, что мы выстоим. Но, какой ценой? А я хочу не только показать финнам, кто здесь хозяин, а и вернуться в полк вместе с ротой, а не с голым номером, и стопкой окровавленных красноармейских книжек вместо людей!

Чернуха пожал плечами, обдумывая ответ. Справедливости ради надо сказать, что старшину не меньше чем ротного волновал этот вопрос, особенно, когда он обошёл позиции, занимавшиеся предыдущим подразделением. Роте предстояло отбиваться с трёх сторон. И это в лучшем случае. Если их обойдут с востока, то проблема с возвращением отпадёт сама собой – с остатками роты из кольца выбраться не удастся, и драться придётся до героического конца.

• На всё людей не хватит, товарищ старший лейтенант. Сплошной линии обороны точно не будет. И если у разбитого моста хватит одного отделения, то дорожные развязки на Поросозеро и Пяльвозеро нам надёжно не прикрыть. Причём ни огневой, ни зрительной связи между этими узлами обороны нам не обеспечить. Местность там, сами видели, товарищ старший лейтенант, одни бугры, да болотца. Если финны просочатся в наш тыл, то гарантированно порешат у моста всё отделение, и миномётчиков заодно.

Грибов нахмурился – похожий сценарий складывался и у него. Чернуха только подтвердил его опасения.

• Решим так: раз ничего путного из нашего расклада не получается, то оставим часть позиций, и стянем основные силы к развилке на Пяльвозеро. Пяток человек кинем к бывшему мосту. А свой тыл со стороны Поросозера прикроем одним отделением. Вот здесь, - Грибов покрутил пальцем по карте, - ручей и неплохой бугорок. Пусть отделение с парой «дегтярей» зароется в землю и держит финнов до последнего. Этого хватит. За Cуну не беспокоюсь – финны пока не рискнут здесь переправляться. Нет смысла гробить им людей при переправе, когда на этом берегу егеря на подходе от Линдозера. А эти, на Валазме, по сути дела, только создают видимость активности. Час назад там была какая-то стрельба и суматоха, ну я и приказал миномётчикам успокоить смутьянов. Слышал, небось?

• Как же не слыхать, - подтвердил Чернуха. – Вначале даже решили, что финны переправляться удумали среди белого дня.

Грибов раздражённо передёрнул плечами – за ворот шинели сыпался песок с перекрытия землянки, и продолжил.

• Чтобы выиграть время, нужна небольшая, но хорошая взбучка передовым подразделениям финнов. С нашими возможностями достойной встречи «гостям» организовать не сможем, поэтому придётся пойти на хитрость, старшина. По последним данным финны вчера заняли Пяльвозеро и подтягивают резервы. И вряд ли сунутся в ближайшие часы. Вряд ли…, - Грибов задумался, но, вдруг, махнул рукой, как бы отгоняя сомнения. – Выдвинем человек пять-шесть шустрых солдат на километр-полтора в сторону Пяльвозера, и пусть они имитируют вялый отпор и отступление до самой развилки. А здесь мы сконцентрируем основную огневую мощь, и угостим егерей как положено. Это должно попридержать их прыть, а мы выиграем драгоценные часы.

Грибов с хрустом потянулся, разминая затёкшую над картой спину.

• Ну, как тебе план, старшина?

• Нечто похожее было у Хаугиваары, а?

• Почти! – согласился Грибов. – Только там роль вынужденной приманки играл целый полк НКВД, хотя и неполного состава. А встречал врага полнокровный батальон. Плагиат, конечно, с нашей стороны. Но может опять сработать, и поэтому не грех им и воспользоваться. Финны не будут на нас в обиде, - рассмеялся приободрившийся Грибов. – Попрошу тебя подобрать достойных «паникёров» и самому возглавить эту группу. Это очень важно, Чернуха. Чуть переиграете, и всё пойдёт насмарку. Я же останусь здесь и организую встречу с чаепитием.

Старшина понимающе кивнул, зацепил рукой козырёк фуражки, и торопливо протиснулся в проход, свалив плащ-палаткой трёхногий табурет, притащенный неизвестно откуда.

• Чёрт, неловкий, - незлобиво буркнул Грибов, подхватывая падающую «мебель».

Отправив старшину, Грибов доходчиво «разжевал» боевую задачу отделениям, прикрывавшим переправу у Пристанского порога и ручья через дорогу на Поросозеро, и приказал окопаться, как следует. Наскоро утряс взаимодействие с командиром миномётных расчётов, и отправился на развилку с Шульгой – предстояло за ночь создать там крепкий узел обороны. Почти четыре десятка людей на одном направлении – это уже было кое-что. Во всяком случае, четыре ручных пулемёта и два станковых, во взаимодействии с миномётной поддержкой, заставят финнов притормозить.

…На развилке уже вовсю углубляли старые ячейки и рыли новые - видимо, Чернуха, проходя здесь с отобранными бойцами, уже распорядился. Грибов обошёл участок обороны, тщательно проверил готовность пулемётных расчётов, секторы обстрела, и кое-что заставил переделать. Посидел, обдумывая возможные варианты предстоящего боя, и, продрогнув, взялся за лопату. Минут за пятнадцать согрелся и скинул шинель. Рядом махал киркой Шульга, с придыханием вонзая лезвие в каменистый грунт. Народ копал старательно и основательно – серьёзность положения роты прочувствовали все. К рассвету бойцы зарылись в землю. Не торопясь, «добивали» детали: ниши для гранат и патронов, маскировали ветками и травой выброшенную землю, срезали еловый молодняк, закрывающий обзор. Многие уже закончили работу, и терпкий дымок махорки невидимо поплыл над окопами, ещё скрытыми от глаз вязкой темнотой начала ночи. На ближний бугор, отрыв индивидуальные «могилки», ушло боевое охранение. Накурившись, и поточив зубы на железных сухарях, красноармейцы укладывались на лапник подремать по двое-трое, спина к спине. Согревая друг друга, удавалось забыться на пару часов. Землянки были, но у моста к Валазме, и не обустроенные. Да и позиции не оставишь – финны вот-вот нагрянут.

Грибов закутался в шинель и привалился спиной к сосне. Рядом пристроился и начал сладко посапывать Шульга, умевший оторвать у ночи положенные ему часы сна. Но ротному не спалось – то ли переутомился за день, то ли беспокойство за Чернуху не давало уснуть. Погрыз сухарь, заботливо сунутый в карман шинели ординарцем, и решительно встал – не мог заставить себя отключиться. С хрустом потянулся, размяв затёкшие мышцы, и вышел на дорогу через болотце. Сзади послышались торопливые шаги и сопенье. Оглянулся - подходил Шульга, зевая и сморкаясь.

• Чего вскочил? Спал бы себе! – заворчал Грибов, но в глубине души был доволен – Шульга мог спать только тогда, когда рядом находился командир.

• Дык, товарищ старший лейтенант, куда же вы один-то среди ночи? Неровен час: на егерей напоретесь! Не все же у них дрыхнут! – уверенно заявил ординарец, инстинктивно чувствуя свою необходимость.

• Ладно, топай сзади, только не сопи, а то у меня все мысли о твоём насморке, а не о деле.

Грибов отвернулся и медленно пошёл по дороге, чуть видной под ногами.

• Утро на носу, а темень непроглядная!

Грунтовка резко пошла вверх. Подъём закончился не скоро – метров триста Грибов спотыкался, чертыхаясь, о булыжники, вымытые дождевыми ручьями из колеи. Шульга молча следовал в фарватере командира, осторожничая там, где ротный сквозь зубы поминал каменную маму. На вершине бугра Грибов остановился – дальше идти не хотелось. На обочине высмотрел прогнившую валёжину. Ординарец потоптался, и, видя, что старший лейтенант потерял желание дальше сбивать ноги, скинул с плеча винтовку и опустился на корточки. Усевшись, Грибов по привычке раскрыл планшетку, но тут же застегнул её, и легонько опёрся на плечо ординарца.

• Знаешь, Шульга, я всё чаще задумываюсь о нашей будущей жизни после войны: воюем, вроде бы, ещё недолго, а уже невмоготу. Устал от этой окопной грязи, от обилия смертей и крови, от необходимости строчить письма родственникам погибших солдат. В Зимнюю войну, правда, не хватило времени задуматься о неестественности и дикости любой войны между людьми, а теперь уж наелся военными подвигами выше пупа и перископа. Осточертело всё!

Шульга вежливо внимал неожиданной исповеди ротного, и всё явственнее ощущал на своём плече леденящий холод и каменную тяжесть его руки. Он поёжился от странного озноба, вызванного рукой Грибова, но не сделал и попытки как-то потревожить командира, погружённого в свои переживания.

• Не к добру такие мысли, - с нарастающей тревогой подумал ординарец. – Притомился командир – три месяца не выходит из боёв. Нервы, – они и у слона нервы. И Грибов не исключение, хотя временами кажется несгибаемо железным. А воевать всё одно надо – хочешь ты, или не хочешь. Хоть и не мы эту войну начали, но убивать-то её придётся нам.

Шульга поднялся, разминая затёкшие ноги.

• Так какому же нормальному человеку война в радость, товарищ старший лейтенант? Вот я, к примеру, сорокалетний уже мужик, и Николкину войну видел, хоть и не участвовал в ней по малолетству. Зато нахлебался вдоволь усобицей в Гражданку. И мне теперь не то что война, а разговоры о войне тошноту вызывают. Но ведь война войне рознь, товарищ старший лейтенант. Вот, послушайте: попалась как-то мне прелюбопытнейшая книжка. Про оборону Севастополя. Уж не помню, кто её написал, но глаза она мне открыла на многое. Взять, хотя бы то, что каждый мужик, кроме всего прочего: он ещё и муж, отец и кормилец, так он ещё защитник своей семьи и Отечества. И что мне в ней запомнилось больше всего, так это то, как солдаты и матросы, терпя всяческие лишения, гибли тысячами, но не уходили с редутов, и отбивали бесконечные атаки интер…, - Шульга тут дважды запнулся, - в общем, врагов. Я ту книжицу тогда несколько раз перечитал. Она, как девушка, сильно мне по сердцу пришлась. Ночью даже сны любопытные грезились, где я видел себя на этих самых редутах вместе с героями-матросами. Видно, очень запала мне в душу. Так вот и мы нынче, как нам ни тяжко, и как нас не мутит от этих бесконечных убийств, должны набраться сил и терпения выдержать, и не выказать слабости духа. Тело-то, товарищ командир, многое сможет претерпеть. А вот, ежели, дух ослабнет, то можно заранее заказывать по себе заупокойную молитву.

Грибов, по мере продолжения монолога Шульги, всё с большим интересом прислушивался к тому, что проповедовал обычно не склонный к длинным рассуждениям ординарец.

• Ты, прямо, как покойный Поляков - тот тоже всё примерами из истории воспитывал. И правильный был, однако, мужик. Но ему-то по долгу службы было положено заботиться о наших душах. Ну, а ты-то, Шульга? Ей-богу, удивил! Сколько уж тебя знаю, но ты никогда больше десятка слов подряд не произносил.

«Папаша» обидчиво засопел, и Грибов тут же спохватился.

• Я не к тому, Шульга. Просто, живёшь с человеком бок обок, делишь с ним последний сухарь, и, как будто, всё о нём уже знаешь, и ничем он тебе не интересен. А на поверку получается, что знакомство наше поверхностное, и все знания о нём на уровне сугубо анкетных данных. И что обидно, и в чём не грех и упрекнуть себя, так это то, что до сих пор я не нашёл времени поговорить с тобой не как командир с подчинённым, а попросту: как мужик с мужиком. Извини. И, может, мне и не было бы так паршиво, если бы не ранение Миронова и гибель Полякова с Ходыревым, но только и прогулки при луне, как я убедился, тоже не избавляют от тяжести одиночества и душевной усталости. Ладно, Шульга, - Грибов энергично встал, - пошли-ка обратно. - Светает уж. И как там наш Чернуха с ребятами?

Со стороны Пяльвозера послышались глухие и нечастые выстрелы.