Глава двадцать вторая.

Миронов лихорадил. Фельдшер из БМП, перевязывавший его дважды в сутки, поил сержанта отвратительно горькими микстурами, отварами каких-то листьев и ягод. На перевязках безжалостно чистил рану марлевыми тампонами и набивал её пахучими дренажами. В землянке, где лежал взводный, воздух до предела насытился стойкими запахами йода, лизола, и ещё какими-то снадобьями со странными ароматами. Грибов, не выносивший самосада Чернухи, и убеждённый, что нет ничего страшнее, чем перекур старшины, начал серьёзно в этом сомневаться, третью ночь подряд отдыхая на открытом воздухе или в землянке с красноармейцами. Во всяком случае, специфический запах от сырых портянок и обмоток для Грибова был более терпимым, а главное - привычным.

Не исключено, что именно стараниями пожилого фельдшера, постоянно бурчавшего себе под нос одну и ту же тягучую песню про «чёрного ворона», температура у Миронова потихоньку спадала, краснота, расползшаяся было по всему бедру, куда-то исчезла, и боли в ноге стали вполне терпимыми. Миронов, почти не евший после той ночи, стал понемногу пробовать густое варево, приготовленное заботливым ординарцем Грибова.

• На поправку пошли, товарищ старший сержант, - удовлетворённо заметил Миронову Шульга. – Коли аппетит появился – то верный признак. По случаю, достал я добрый кусок конины – финны подстрелили обозную лошадь, – так пару дней буду варить вам бульоны с травками. Быстро на ноги подниметесь. Помню, - разговорился Шульга, порадовавшись за сержанта, - как приболею чем, бабка меня всё бульонами с зайчатиной зачинает потчевать. Где уж она доставала этих зайцев, – до сих пор понять не могу! Деревня наша с десяток дворов была, - и ни одного охотника. А бабке моей уже тогда за девяносто перевалило. Вот ведь загадка природы! – и Шульга удивлённо покачал головой, поражаясь невероятной расторопности своей престарелой родственницы.

Грибов старался, как можно меньше появляться в своих «апартаментах», которые предоставил в полное распоряжение Миронова. И не только потому, что запахи лазарета оказались ему не по нраву. Дело в том, что после нападения на транспорт с ранеными, командир полка приказал обеспечить всеми имеющимися средствами безопасность коммуникаций не только в сторону Костомуксы, но и по другим направлениям, где также, за последнее время, участились случаи нападений на небольшие группы бойцов и одиночные машины. Полк нёс ощутимые потери не только на передовой, но и, непосредственно, в собственном тылу. Но приказ хорош тогда, когда для воплощения его в жизнь есть необходимые силы и средства. В противном случае, при всём старании подчинённых обеспечить выполнение его, командиры подразделений вынуждены, в большей степени, компенсировать активные действия добросовестными бюрократическими отписками по инстанции. Командиру полка были известны проблемы подчинённых батальонов, и что при такой растянутости линии обороны практически невозможно контролировать столь растянутые коммуникации, между которыми сотни квадратных километров лесов и болот – раздолье для диверсионных групп противника. Если быть до конца объективным, то и для русских диверсантов - тоже. И в качестве дополнительной трудности для обороняющегося полка: практически полное отсутствие рокадных дорог. Тем не менее, такой приказ оказался необходимым в сложившейся обстановке, вышел, и был доведён до сведения каждого офицера полка. Теперь у командиров батальонов и отдельных подразделений появилась реальная возможность проявить изобретательность в его выполнении при полном отсутствии резервов. По этой простой причине Грибов, по приказу комбата, и занимался вплотную организацией охраны участка дороги до высоты Русский Каллио. Следующий отрезок до Поросозера был отнесён к зоне ответственности подразделений, дислоцирующихся непосредственно в деревне. И хотя транспорты сопровождали довольно значительные силы, снимаемые с позиций в самой Костомуксе, нападения были отмечены ещё дважды. Правда, тяжёлых последствий они за собой не повлекли. Но постоянное напряжение, которое испытывал личный состав, ежеминутно ожидая нападения, выматывало людей почище любого боя. Стандартные же засады у мест возможного нападения также не давали результата. А необходимость ослаблять и без того хлипкую оборону Костомуксы, вынудило командование батальона подумать о неординарных мерах, которые бы радикально изменили обстановку на путях снабжения и эвакуации. По поводу этих мер и были вызваны в штаб батальона командиры двух рот, оборонявших Костомуксу.

Командир батальона Сафонов, получивший строгое взыскание от командира полка за гибель транспорта с ранеными, с тех пор находился в состоянии, которое трудно было назвать уравновешенным. И первые слова, которыми встретил комбат своих ротных командиров, представляли из себя загадочную смесь из официально-уставных и виртуозно-фольклорных выражений. Грибов и Ермичев, несколько припозднившиеся к комбату из-за внезапного артобстрела, с виноватыми лицами переминались с ноги на ногу, и с преувеличенным вниманием выслушивали поучения комбата. Широко известные армейские принципы, усвоенные офицерами за годы службы, приучили их спокойно относиться к вспышкам гнева прямого и непосредственного начальства. Принцип: «Не возражать и не лезть с советами», - был равнозначен другому: «Подальше от начальства – поближе к кухне». И если второй больше подходил для солдатской массы, то от несоблюдения первого принципа офицерами младшего звена грозило потерей расположения вышестоящего начальства, как правило, ревниво относящегося к соблюдению армейских формальностей, особенно по отношению к своей персоне. И о перспективах карьерного роста, к которому неравнодушен армейский начальник любого ранга, можно было надолго забыть. И должность вечного «ваньки-взводного» будет достойной «наградой» за робкие попытки внедрить в армию зачатки демократии, пытаясь представить себя перед лицом начальника думающим и инициативным офицером. Вот как раз этого ОНО не любит до печёночных колик, в спинном мозгу которого намертво вколочено представление о том, что подчинённым разрешено только одно: «не рассуждать и выполнять». Творчески мыслить и предлагать что-то, но в виде приказа, естественно, - это прерогатива вышестоящего командира, не подлежащая сомнению. Нельзя достоверно утверждать, что именно таким был комбат Сафонов, который и крещён был Иваном, хотя всё прекрасно помнил и сознавал, но некоторые черты мощного специфического влияния на него армейской среды и устоявшихся традиций, были присущи и ему. Не в укор, но, - по сути. И эти «врождённые» обстоятельства сыграли решающую роль в содержании монолога комбата.

• Опаздывать, - начал своё вступление Сафонов, - это проявлять полное неуважение к своему командиру. Мало того, тем самым вы, как офицеры, - комбат сделал многозначительную паузу, - и командиры рот, к тому же, - «тонко» намекая на то, что они могут ими и не быть, - подрываете свой собственный авторитет, а не только мой, как командира батальона. Как же к вам будут относиться ваши подчинённые, если вы сами ни в грош не ставите мои приказы? И не расс-суждать! - повысил голос Сафонов, хотя никто и не пытался возразить ему, покорно воспринимая обычную безвредную нахлобучку.

Комбат, видно, хотел ещё что-то добавить для пущей убедительности, но, потеряв основную нить своих нотаций, закончил фразой, которая ему когда-то запомнилась, но не совсем:

• Ещё раз повторю для отдельных непонимающих, что точность – это вежливость советских командиров!

• Королей! – не удержался разбитной комроты-один.

• Каких королей? – недоумённо переспросил комбат, сразу заподозрив покушение на истину в первой инстанции, каковой, естественно, считал себя.

• Извините, товарищ капитан (Сафонову на днях присвоили капитанское звание, и он ещё не привык к новому обращению, которое ему весьма импонировало), вовремя спохватился Ермичев, - так, мысли вслух.

• Надо слушать меня, а не собственные мысли, и тогда они не будут бесконтрольно вылетать из вас, - подвёл итог воспитательной беседы Сафонов, не успев «разогреться» на поправку Ермичева, весьма кстати употребившего обращение «товарищ капитан».

Исчерпав запас красноречия, вызванного неприятным разговором с командиром полка, и наэлектризованный опозданием ротных, Сафонов успокоился и, плохо скрывая досаду от того, что поговорил с офицерами не так, как ему хотелось вначале, всё же пригласил их присесть к щербатому столу, явно заимствованного из порушенного снарядами дома.

• Прошу извинить меня за грубоватый тон, - уже почти вежливо пробурчал капитан, - но и вы должны понять меня – три дня снимаются с позиций лучшие бойцы, - и никакого эффекта. Люди на пределе физических сил, и заменить их некем. Мы уже не воюем, а только стережёмся, и чёрт знает от кого. Вы уже знаете, что сегодня вновь была обстреляна машина сопровождения. И снова двое раненых. Только случайность помогла избежать больших потерь. А диверсанты благополучно скрылись. И эта безнаказанность только стимулирует их на повторение подобных акций. За трое суток люди окончательно вымотались. А я не могу оголять оборону деревни бесконечно. Если финны, не дай Бог, пронюхают, то это закончится для нас катастрофой. Эта схема патрулирования не для нас – через неделю личный состав просто уснёт в окопах. И каждый новый день отнимает у батальона активные штыки, в смысле количества раненых и погибших. А пополнения не ожидается, - совсем мрачно уточнил Сафонов, рассеянно уставившись в карту-«пятисотку», как будто в причудливо изогнутой береговой линии множества озёр и обозначений господствующих высот можно было найти ответ на мучившие его вопросы.

Оба ротных, почувствовав некую недосказанность, деликатно помалкивали, дав возможность командиру изложить до конца своё видение решения проблемы. Сафонов молчал, перебирая возможные варианты ответных действий, по-прежнему уткнувшись невидящими глазами в развёрнутую карту. Он начал думать над этим ещё тогда, после гибели первого транспорта с ранеными, но до сих пор, старательно исполняя приказ майора Валли по охране конвоев, не смог принять никакого, более или менее подходящего решения для предотвращения подобных эксцессов в будущем.

Рекомендации боевых наставлений и штаба полка исполнялись неукоснительно. И нельзя сказать, что меры, предпринятые комбатом, были уж совсем безрезультатны. Но и они мало устраивали и полковое начальство, и его самого. Предстояло организовать нечто неординарное. Но всё упиралось в ограниченные возможности батальона, который батальоном-то можно было назвать с большой натяжкой.

• Покумекайте тут, а я подышу воздухом, - весь день в этом погребе сидишь, как в могиле. Голова раскалывается, - пояснил комбат, вставая из-за стола. – Если желаете чай, - он на печурке. Перед вашим приходом мой ординарец заваривал. Сахар и хлеб – в «сидоре», на крючке.

… День уходил. Начало августа, но уже заметно укоротился световой день. Ночами прилично холодало. Сафонов вышел из землянки, прикрыв вход обычной дверью. Раньше не обращал внимания на такой пустяк, но теперь поймал себя на мысли о том, что и в войну люди пользуются обычными дверьми, только прикрывающими вход под землю, которая даст приют и спасёт, и укроет навеки в свой срок. Человек держится землёй, на которой родился и вырос. Он её дитя и защитник одновременно. Именно она даёт ему силы вынести многие испытания во времена невзгод. И нет ничего важнее для человека, чем знать, что в этой кровавой усобице на твоей стороне родная земля, породившая и тебя, и всех, кто жил до тебя, и вручившая тебе меч-правду, как залог победы Справедливости в Справедливой Отечественной войне.

Комбат присел на один из подмокших чурбаков и закурил, сильно затягиваясь, пытаясь снять этим внутреннее напряжение последних суток, которое утомительно сдавливало всё внутри его, раздражая и лишая отдыха. За эти дни Сафонов почти не сомкнул глаз, сохраняя способность мыслить только волевым усилием и крепким чаем, постоянно завариваемым сонным ординарцем, удивлявшимся такой нечеловеческой выдержке командира. Накрапывал редкий, уже по-осеннему надоедливый, дождь. Часовой, стоявший в нескольких метрах от комбата, некоторое время настороженно оглядывался на офицера, ожидая возможных вопросов. Но, убедившись в отсутствии интереса к себе, отошёл к разрушенному сараю и встал там, блеснув воронением влажной винтовки, по кончику штыка которой изредка пробегали искры-отблески бездымного костерка из ровика миномётчиков.

…Прошло более получаса, но комбат не появлялся. Ротные, неуверенно чувствовавшие себя в первые минуты после ухода комбата, постепенно освоились, и, как гости, не заставили себя долго упрашивать в плане скромного угощения. Хлеб, чай с сахарком, и вместительная фляга Ермичева привнесли в молчаливое собрание заметное разнообразие в их мысли и предложения.

• Знаешь, Фёдор, я сам чертовски устал от этого променажа по дороге. Тоже пытался шевелить мозгами. Но, стыдно сказать, в голове ничего стоящего не определилось, - с аппетитом жуя горелую корку, признался Грибов. – Вот, если бы не ранение Миронова, то, возможно, какой-то выход и нашёлся. Веришь – нет, но я доверяю интуиции своего взводного больше, чем своим, вроде бы правильным, решениям. Рассудок говорит: сделай так, а на поверку получается, что делать нужно всё наоборот.

• Парадоксы жизни! – вздохнув, поддержал товарища Ермичев, и выразительно пожал плечами, подчёркивая этим необъяснимость некоторых явлений в практической жизни, и, в подтверждение, отстёгивая объёмистую посудину с ремня. – Примешь, Грибов? – взболтал содержимое Ермичев, - для сугрева замёрзшей души и живости мысли.

Ермичев, зная привычки Грибова, плеснул понемногу.

• Ну и отраву ты пьёшь, ротный, - закашлялся Грибов, утирая подступившие слёзы. – Пожалуй, это будет почище самосада моего старшины. Что-то вроде зажигательной смеси против танков.

• Вот и я так считаю, - захохотал Ермичев, довольный воздействием своего «лекарства» на товарища. - И это великолепная идея, мой друг, классифицировать сиё изобретение как уставное противотанковое средство, и снабжать им личный состав для отражения танковых атак противника. Между прочим, - Ермичев доверительно наклонился к Грибову, – укладываюсь в положенную норму. И больше – ни-ни! Ей, Богу! – шутливо наложил на себя крестное знамение старший лейтенант, и опять расхохотался. - Если хочешь, то черкану рецепт!

• К чёрту твоё средство, Фёдор, - прервал расходившегося товарища Грибов. – И где ты видел танковые атаки со стороны финнов? Ты хоть знаешь, что их танковая «дивизия» вряд ли включает в себя четыре десятка танков, и то, подаренных фюрером или трофейных?

• Ну и что? – не обиделся Ермичев на слегка разгневанного Грибова. – Подумаешь, нет танков! Главное, в нашем деле – профилактика. А вдруг появятся! А мы - уже со «средством»!

• Ну, да, - неопределённо поддакнул Грибов, давая этим понять, что принимает несерьёзные фантазии товарища с одной целью: завершить их.

Испытывая неловкость от пустого разговора, оба молча принялись за чай, вновь подогретый ординарцем комбата на печурке, что гудела в дальнем углу землянки.

• Что-то капитан наш задерживается, - не выдержав, пробурчал Ермичев.

• Есть за ним такое: любит побыть один, поразмышлять о том, о сём, - энергично дул в кружку Грибов.

Когда комбат вернулся в своё жилище, оба ротных с раскрасневшимися лицами, хлюпали чай из больших эмалированных кружек. Ординарец у печки шуровал небольшой кочергой, но, увидев вошедшего командира, чего-то засмущался и выскочил наружу. Недоумение капитана быстро рассеялось, когда в нос ему ударила тёплая волна «интересного» запаха, а Ермичев невозмутимо кашлянул и сдвинул свою знаменитую флягу за спину - подальше от глаз комбата. В других обстоятельствах Сафонов не преминул бы сделать внушение своим подчинённым, но, зная, что Грибов является больше противником, чем сторонником подобных излишеств, ничем не выказал своего недовольства.

• Ну и какие же умные мысли посетили ваши трезвые головы, пока я топтал травку у блиндажа?

Командиры поднялись, дружно отставив посуду с недопитым чаем.

• Товарищ капитан, - бодро начал Ермичев, оглянувшись на Грибова, - есть предложение устроить ловушку финским диверсантам, отправив колонну с липовыми ранеными. Уложить солдат в кузова. И побольше пулемётов, - ухмыльнулся Ермичев, заранее предвкушая разгром финнов и похвалу командира за ценную идею, только что пришедшую ему в голову.

Комбат внимательно посмотрел на Ермичева, взглядом искавшего поддержки у Грибова, но тот с неподдельным интересом изучал новенькую «шпалу» на малиновой петлице комбата.

• И как давно Вы родили эту мысль, Ермичев? – приглаживая короткий «ёжик», проговорил Сафонов, ещё не зная, как отреагировать на «идею».

• Только что, товарищ комбат, - честно признался Ермичев, привычно расправив складки гимнастёрки, и выпрямившись под изучающим взглядом командира. – Роды прошли без осложнений, - не удержался ротный, чувствуя улучшившееся настроение комбата.

• Ну, а Вы, Грибов, что помалкиваете? Или эта идея у вас на двоих? – Сафонов, явно раздражаясь на ёрничанье Фёдора, затеребил тренчик фуражки.

• Никак нет, товарищ капитан, - Грибов оторвался от изучения петлиц капитана. – Я предлагаю устроить ответный «концерт» у финнов в тылу. Это заставит их бросить немало сил на ликвидацию нашей диверсионной группы. Мы, таким образом, поменяемся с финнами местами. К тому же эта акция будет стоить нам дешевле и оторвёт меньше сил у батальона. А надеяться на то, что финны клюнут на приманку, по крайней мере, наивно. Так можно кататься всю войну, ожидая нападения на фальшивый транспорт. К тому же, нет никакой гарантии, товарищ капитан, что наша «ловушка» сама не окажется в ловушке, - закончил Грибов, извинившись взглядом перед товарищем.

• Ну-у, та-а-к, - заинтересованно протянул комбат, присаживаясь на скрипучую табуретку. – Ну, а где мы возьмём людей для операции, Грибов? И я не уверен, что командир полка поддержит нас, – Уже тише, и больше для себя, произнёс Сафонов.

• Думаю, что большой проблемы с подбором группы не будет, - уверенно отстаивал своё предложение Грибов. – Командиры второго и третьего взводов у меня бывшие разведчики. Любой из них сможет возглавить группу. Людей они подберут сами. Правда, Миронов ранен, и в ближайшее время на него рассчитывать трудно. Но старшина Ершов будет не худшим вариантом, - уточнил старший лейтенант.

Грибов замолчал и ладонью вытер бисеринки пота с лица, выжидающе поглядывая на командира. Комбат сидел в той же позе, лицо его было спокойным, и только руки, бездумно мявшие фуражку, раскрывали истинное состояние капитана, выдав бурную работу мысли своего хозяина.

• Ладно, товарищи командиры, можете быть свободны. Я ещё помозгую над этим и попытаюсь убедить Валли. Правда, это будет чертовски трудно – командир полка не приветствует авантюры, а ваше предложение здорово на них смахивает. Точнее, - это уж точно чистая авантюра. Но скажу вам честно, что она мне в чём-то импонирует, - усмехнулся комбат, подняв глаза на застывших в ожидании ротных. – Я тоже, как и вы, не пенсионного возраста, и разумно дерзкие поступки пока не вызывают во мне неприятия. Идите, - комбат тяжко облокотился на заскрипевший стол, где стоял закопчённый чайник с давно остывшим содержимым.

Оба ротных дружно повернулись, откозыряв капитану, и, цепляясь плечами за осыпавшиеся стенки, оставили командира, всё ещё терзавшего фуражку с малиновым околышем.