Глава тридцать вторая. Ершов. Они и под землёй отвагой прежней дышат…

Боюсь, мои стопы покой их возмутят.

И мнится мне: они шаги живого слышат,

Но лишь молитвенно молчат… Роберт Бернс

Обстрел высоты продолжался минут пятнадцать, не более. Но и за это время из окопов снова вынесли несколько человек. Смирнов кусал губы – способных держать оружие становилось всё меньше и меньше. Если обстрелы продолжатся в таком же духе, то некому будет не только отбивать атаки, но и просто встречать бранью настырных егерей. Всё же у него ещё теплилась смутная надежда, что полку удастся вовремя пробить дыру в кольце окружения, и вызволить роту.

Ещё тяжёлые фугасы рвали каменистую землю вблизи окопов, заставляя солдат плотнее прижиматься к промёрзшей земле в наполовину засыпанных окопах, как вдруг на левом фланге лихорадочно забил «максим» и послышались несильные хлопки.

• Напоролись всё-таки господа финны на мины Ершова, - зло подумал Смирнов. – Неплохо соображает этот старшина. Атаку, считай, отбил.

Но Смирнов ошибался. Егеря, потерпев неудачу в двух попытках, не потеряли боевого настроя, и решили действовать более напористо. Первые две попытки, хотя и не принесли окончательного успеха финнам, всё же позволили им выявить наиболее слабое место в обороне русских и сосредоточить свои усилия именно на этом участке. А слабым, по их мнению, был левый фланг, где ранее они почти достигли желаемого. Подступавший же вплотную к позициям роты лес, позволял приблизиться к русским незаметно: практически на расстояние броска гранаты. Поэтому, не дожидаясь конца артподготовки по русским окопам, две свежие роты финнов скрытно сосредоточились в какой-то сотне метров от взвода Ершова, пережидавшего обстрел в траншее.

Первые жертвы среди егерей от поставленных Ершовым мин хотя и не остановили финнов, зато предупредили обороняющихся. Пулемётный расчёт заранее пристрелял зону минирования по приказу Ершова, и теперь всаживал длинные очереди в невидимых пока врагов. Финны не оставались в долгу – пули егерей звонко лопались на щитке «максима» и неутомимо рыхлили землю вблизи пулемётного окопа. Миномётный обстрел, заметно ослабевший перед атакой, вновь усилился и стал более точным. Не подлежало сомнению, что артиллерийские разведчики врага находились непосредственно в цепях атакующих. Наблюдая за опасным участком леса, из которого могли подняться егеря, Ершов боковым зрением успел увидеть, как две или три мины одновременно накрыли пулемётный окоп. Людей раскидало, как ватных кукол, а «станкач» медленно завалился на бок. Тридцать метров до пулемёта старшина преодолел несколькими отчаянными прыжками. Сейчас было самым главным не дать пулемёту умолкнуть, потому что винтовки семерых оставшихся солдат уже не могли удержать егерей от последнего решающего броска.

Второй номер был убит, а старший расчёта лежал на дне окопа, зажимая большую кровоточащую рану на правом плече. Ершов, мельком взглянув на беспомощные тела пулемётчиков, бросился к «максиму», невзирая на огненно-чёрные кусты, вздымавшиеся почти рядом, и крепко упёрся руками в станок пулемёта, пытаясь вновь установить его на площадке бруствера. Но разрыв мины прямо перед ним, отразившись в глазах Ершова кровавой молнией, непомерной тяжестью накрыл мозг, и сбросил старшину на усыпанное гильзами дно окопа. Старшина, теряя сознание, пытался ухватиться за пулемётный станок, но не удержался и опрокинулся на спину, погрузившись во мрак небытия.

…Жизнь рывками возвращалась к Ершову в виде отдельных проблесков, с ощущениями непонятного движения вокруг него, и обрывков речи, смысл которой он никак не мог уразуметь. Наконец, сильный толчок, вместе с рвущей болью во всём теле, окончательно пробудил Ершова. Он с огромным трудом приподнял пудовые веки, и, сквозь вуаль тумана, застилавшего его глаза, увидел знакомое лицо первого номера «максима», зачем-то стаскивающего с него ремень. Старшина попытался пошевелиться, но из этого ничего не получилось. И только правая рука его смогла сжать и разжать пальцы, продемонстрировав готовность Ершова доказать своё право на защиту. Но от пулемётчика не укрылось и это малозаметное движение. Он отпрянул, и лицо его, запорошенное песчаной пылью, побледнело. Увидев вопросительный взгляд открывшихся глаз старшины, зашептал, отвернувшись.

• Тихо, товарищ старшина! Не шевелитесь, ради Бога! Роте нашей хана! Кто мог – ушли через болото. Но таких осталось немного. А мне, вот, не повезло, - пулемётчик горько вздохнул, страшась произнести слово «плен». Заставили наших убитых хоронить. Вот мы и таскаем до воронки. Вначале думал, что и вас убило. Ремень решил снять и при помощи его тащить. Вы из последних, - конфузливо закончил солдат.

Ершова, после признания пулемётчика, обдало жаром – уж чего-чего, а на плен он никак не рассчитывал. Мысли закружились хороводом в трещавшей от боли голове старшины.

• Давай, Смирнов, хорони меня, - еле слышно выговорил Ершов. – Только много сверху не насыпайте. И документы, слышь, не тронь.

Смирнов понимающе угукнул, но, внезапно, быстро наклонился и стал демонстрировать повышенную активность – к ним приближался финский солдат, что-то выкрикивавший на ходу. Пулемётчик не стал дожидаться неприятностей: расстегнул ремень на старшине, и одной рукой (правая висела как плеть) обернул им грудь Ершова, и поволок его к остальным мертвецам, тесно лежавшим в большой воронке от крупной авиационной бомбы. От такого невежливого обращения Ершов снова потерял сознание, и очнулся, когда комья земли застучали по его израненной спине. Он лежал лицом вниз. Но это даже обрадовало его, если можно назвать радостью возможность не подставлять лицо летящим лопатам земли, которые могли выдать его реакцию. И он мог дышать. Насыпали немного. Немногочисленные пленные красноармейцы были с ранениями и с трудом выполняли эту тяжёлую и печальную обязанность. А финны просто не желали заниматься похоронами упрямых русских, с непонятным упорством защищавших обречённую высоту.

Ощутив себя в относительной безопасности, старшина постепенно успокоился. Дышать было тяжеловато, но можно. Он понимал, что нужно экономить воздух, сохранившийся в незаполненных землёй пустотах между телами погибших солдат, иначе удушье может заставить его раньше времени сбросить с себя земляной покров. Тело по-прежнему плохо слушалось его, а временами он впадал в забытье, и, когда к нему возвращалось сознание, он каждый раз делал одно и то же открытие, обнаруживая себя в могиле на стынущем под ним мертвеце. Когда же счёт времени и провалов в памяти слился в один неразличимый комок смертей и воскрешений, старшина страшным усилием воли заставил слушаться своё наболевшее и насытившееся холодом могилы тело, и вывернул голову и плечи из ямы. Ночная тьма и холодный свежий воздух обрушились на него водопадом непередаваемых ощущений, наливая тело силой, а разум – желанием жить.

В сосняке, в отдалении, отблески костров выдавали присутствие финских солдат, устроившихся на отдых. Желающих же разбивать бивак рядом с могилой погибших русских среди них не нашлось. Полежав немного, и не обнаружив поблизости опасного соседства, Ершов вытащил из земли замёрзшие ноги, и, без явного удивления, отметил, что сапоги на нём отсутствуют. Что ж, это было вполне в духе победителей – зачем покойнику сапоги? Собственно, Ершова это открытие мало взволновало – главное, что руки-ноги на месте, а обувка – дело десятое. Успокоенный таким умозаключением, старшина решил уходить той же дорогой, которая привела его сюда днём раньше. Из последнего разговора с раненным пулемётчиком он запомнил, что остатки разбитой роты сумели отойти к этому болоту и оторваться от преследования. Утвердившись в своём решении, старшина не стал перебирать другие варианты – страшно болевшая голова отказывалась что-либо анализировать. До самого болота он полз, замирая при каждом подозрительном шорохе и треске падающей ветки. Костры егерей заметно отдалились. Углядев серый просвет между деревьями, уцепился за тонкий ствол какого-то деревца и встал. Кружение в голове медленно проходило, но ноги ещё плохо подчинялись ему. Пока полз – согрелся. Теперь же, постояв, заметно продрог – неласковая сентябрьская ночь напоминала о себе. На краю болота, сомневаясь, стал приглядываться к странным тёмным кочкам, привлекшим его внимание. Постоял, не решаясь идти. Потом понял, что страх его напрасен.

• Убитые!

Заковылял к ближней «кочке». Наклонился, преодолевая смутный страх, и нащупал воротник. На петлицах оказалось по два треугольника.

• Наш! Видать из тех, что делали попытку прорыва окружения, - заключил старшина и поднялся, чтобы идти дальше.

Но: остановился в раздумье. И, наклонившись, осторожно стал стаскивать с погибего ватник. Ему был неприятен собственный поступок, но рассудок подсказывал ему, что в одной гимнастёрке и без обуви он, вскорости, будет немногим отличаться от тех, с кем несколько часов пролежал в одной могиле. На обувь покойника даже смотреть не стал – душа с трудом выносила это вынужденное «мародёрство». В вещевом мешке, лежавшем рядом с убитым, нашёл сухие портянки, что вызвало у него тихую радость, смешанную с угрызениями совести.

• Спасибо за услугу, солдат, и извини, - посчитал своим долгом повиниться перед погибшим Ершов, обматывая стылые ноги приятно сухой тканью.

Подобрал винтовку и пару обойм, но не для защиты, а для самоуспокоения. И в качестве дополнительной опоры непослушному телу. По убитым, как по ориентирам, вышел на глубокую тропу. Ясное звёздное небо грозило серьёзным заморозком, и Ершов заковылял быстрее, опираясь на прихваченную винтовку.

Тропа вывела к тылам подразделений, пытавшихся накануне отбить захваченную финнами высоту и помочь окружённой роте. Встретили его, как вернувшегося с того света. Собственно, он там и побывал, но распространяться в деталях по этому поводу не посчитал нужным. После перевязки и небольшого отдыха Грибов отправил старшину в штаб полка – особый отдел интересовался подробностями происшедшей неудачи. Ершов был последним из немногих, кого удалось опросить начальнику особого отдела – до него были те, кто сумел вырваться из окружения раньше. А таких набиралось – кот наплакал. Пятьдесят человек легли в землю на той высоте, ещё пару дней назад казавшейся неодолимым препятствием для наступавших егерей.