Глава тридцать первая. Кровь, как клюква.

Рота Грибова в числе других получила приказ к выступлению. Задача была предельно ясна: совместно с другими подразделениями выбить егерей с означенной высоты и очистить от них дорогу на Мегри-ярви. Все знали, что рота Смирнова попала в непростое положение, но ни у кого не было ни малейшего сомнения, что обнаглевшего противника удастся, как и всегда до сих пор, проучить, и выручить четвёртую роту, попавшую в беду. И немудрено было появиться такой уверенности – полк за эти три месяца боёв сам навязывал противнику правила игры, и серьёзных неудач он ещё не испытывал.

Выйти на исходную позицию для атаки, как оказалось, было не так-то просто. Готовились весь день, и выступили затемно. Атака была назначена на шесть утра, но роте предстояло совершить марш в обход высоты, занятой противником, с севера, и ждать сигнала для совместного удара с разных направлений. Чернухе, только что вернувшемуся с задания, не удалось отдохнуть и часа, но он без устали бегал по взводам, стараясь максимально обеспечить бойцов всем необходимым. Сознание того, что он потерял Ершова, дополнительно стимулировало его чувствительную и деятельную натуру. В работе он находил успокоение. И даже Грибов, не имея оснований не доверять своим взводным, подчас бросался делать то, за что непосредственно отвечали его командиры. Вещевые мешки солдат нагрузили до предела боеприпасами. Продуктов, правда, брали в обрез. Командиры взводов охрипли, многократно напоминая подчинённым, что на болоте каждый патрон и сухарь будут роднее мамы. Не чинились, и вместе с «комодами» сами заставляли развязывать «сидоры», который раз проверяя укладку.

Пока шли дорогой, настроение оставалось приподнятым. Даже пели. Не доходя километра три до высоты, свернули вправо, в лес. Предстояло топать по ночному лесу километров пять, а то и больше. Правда, днём разведка прощупала маршрут, и теперь те, кто пробивал тропу, шли в голове колонны. Двигались почти вслепую, плотно, друг за другом. Под ногами трещал валежник, и в зубах оступившихся бойцов вязла рефлекторная ругань. Иногда, когда шум становился сильнее, командиры зло шипели, призывая соблюдать осторожность и тишину. Да, где там. Разве сможет удержаться человек от крепкого словечка, когда, споткнувшись, рушится со всем своим грузом неизвестно куда, часто сбивая с ног и впереди идущего. На болоте стало заметно легче – корни деревьев и прогнившие валежины не путались под ногами, но к этому времени все уже порядком устали. Шли уже не меньше двух часов. Точнее, пробирались. Небо на востоке, наконец, подарило надежду на скорый рассвет. Команда на привал подкосила всех без исключения – тяжёлый переход основательно вымотал солдат. Устраивались, кто где. Сырые и холодные до озноба кочки никого уже не смущали. Заметно подмораживало, и прихваченный морозом мох сочно похрустывал под ногами и мягкими местами красноармейцев, пристроившихся на сомнительно сухом кочкарнике.

Мишка с Грябиным оказались рядом с политруком роты. Поляков скинул свою поклажу и переобул сапоги, сменив промокшие портянки на сухие, выуженные из трофейного рюкзака. Заметив на себе любопытный взгляд соседей, усмехнулся.

• Григорьев, вы бы тоже переобулись. Ноги-то, небось, не меньше моего промочили? Мы ведь почти дошли, и впереди серьёзный бой. А здоровые ноги не только волка кормят, но и солдата спасают, - поучительно добавил политрук, закончив аккуратную «куколку» на ноге.

Григорьев с дружком смущённо переглянулись.

• Не взяли мы, товарищ политрук, портянки-то. Думали, лучше боеприпасов лишних прихватить.

Поляков тихо рассмеялся.

• Да, ведь, сухие портянки, дорогие мои, половину хорошего настроения солдату создают. В бою хорошее-то настроение ох как необходимо. А что касается равноценной замены, то им просто цены нет, когда к месту и вовремя. Половины взятого боезапаса стоят, не меньше, - пошутил политрук, улыбнувшись. Ладно, уж. Как вышибем финнов с высоты, попрошу старшину роты подкинуть фланельки из своих «стратегических» запасов. Наверное, не только вы одни в роте с мокрыми ногами? А?

Григорьев и Грябин промолчали, подтвердив этим догадку Полякова. Он близко поднёс к лицу левую руку с крупными наручными часами, пытаясь уточнить время. Рассмотрел, и озабоченно высказал свои мысли вслух.

• Пятый час. В пять атака. Как там другие подразделения? Успеют ли к сроку?

И как бы в ответ на сомнения политрука, далеко к западу полыхнули зарницы, и, чуть позже, до людей донёсся грохот орудийных выстрелов. Поляков недоумённо привстал. Через несколько секунд глухие разрывы в той стороне, куда направлялась рота, разрешили его сомнения - финны опередили их. Команда на дальнейшее движение не вызвала обычных в этих случаях недовольств и затянутых сборов. Стало ясно, что ранний артналёт по позициям четвёртой роты не укладывался в планы командования полка, и солдаты тихо, с возраставшей тревогой, перебрасывались короткими фразами. У Грибова тоже, не меньше чем у подчинённых, появилось множество вопросов, но задать их было некому. Рация была включена на приём, но упорно молчала. А выходить в эфир раньше времени «ч» категорически запрещалось. До назначенной точки оставалось с полкилометра, и Грибову не оставалось ничего другого, как в точности выполнять приказ, хотя на душе «скребли кошки». И большие. Он приказал подтянуться и двигаться более плотной колонной. Дозорные вернулись и доложили, что прошли до самой высоты, занятой финнами, но противника на маршруте не обнаружили. Грибов с сомнением выслушал доклад разведки – странный обстрел не сулил ничего хорошего. Всё, наверное, было взаимосвязано, и егеря на высоте уже не спали. Внезапной атаки, вероятно, уже не получится, и теперь многое зависело от разного рода случайностей.

Болото заканчивалось, и впереди темнел густой еловый лес, густо облепивший низину и подножие высоты. Дозорные ушли вперёд и скрылись в ближнем ельнике. Рота без опаски, доверяя разведке, торопливо топтала хрустящий от изморози мох. Залп из леса, к которому так стремились, был, как удар молнии, внезапным и страшным. Голова колонны смешалась. Жалостливо закричали раненные, призывая на помощь. Убитые валились молча, словно снопы. Голова колонны была уже уничтожена, но подходившие отделения, не разобравшись в потёмках, попадали под огонь егерей, пропустивших головной дозор и устроивших засаду среди деревьев и приболотных валунов.

Автоматные очереди и винтовочные залпы со стороны финнов сопровождались отборнейшей бранью на ломаном, но вполне доходчивом русском языке. Комвзвода Миронов, получивший пулю в ту же, прежде раненную ногу, прикрылся погибшим бойцом и непрерывно стрелял из ручного пулемёта. На каждый словесный выпад врага Николай отвечал не только злой очередью, но и не менее злыми, и не вполне печатными выражениями. И, пожалуй, финнам следовало бы у него поучиться. Никто и никогда ранее не слышал от Миронова подобных грубых слов, но в этот критический момент реакция его на резкое изменение ситуации была почти оправданной.

Грибов, находясь в центре ротной колонны, пытался что-то сделать, но в возникшей суматохе и плохой ещё видимости, его команды слышали только те, что находились в непосредственной от него близости. Часть второго взвода, попавшего под обстрел, расползлась по болоту, торопливо сбрасывая с себя тяжеленные вещмешки. Григорьев залёг рядом с политруком, когда тот внезапно поднялся и, путаясь ногами в кочках, бросился к стреляющему лесу, на ходу ведя огонь из «ППД». Мишке никто не приказывал атаковать, но он, и ещё несколько красноармейцев, находившихся вблизи, поддержали бросок политрука роты. Мишка не слышал свиста пуль – он видел перед собой только спину бежавшего Полякова, и боковым зрением ещё заметил, как упали двое красноармейцев, из тех, что поднялись вместе с ним. До леса оставалось всего ничего, и Мишка уже присматривал себе ель потолще, за которую можно было укрыться, как вдруг спина политрука качнулась и исчезла.

Ещё не осознав до конца случившегося, Григорьев упал сам, зацепившись ногой за ветку стланника. Оглянулся. Сзади никого не было. Поляков лежал неподвижно в десятке метров от сержанта, лицом вниз. Мишка покрепче ухватил ручной пулемёт за ствол и пополз к лежавшему политруку. Добравшись, попытался перевернуть его, но тот вдруг сам, напрягшись всем телом, повернулся на спину, и, глядя на Мишку тускнеющими глазами, вцепился в рукав его ватника слабеющей рукой.

• Григорьев, жене…, - страшно прохрипел он, и, вдруг, весь обмяк.

• Товарищ политрук, товарищ политрук, - затеребил Мишка податливое тело, ещё не веря в то, что видели его глаза.

Стрельба усилилась, и Мишка, поняв, что помощь Полякову уже без надобности, расстегнул карман коверкотовой гимнастёрки с орденом Красного Знамени, забрал документы, портсигар, и ещё какие-то бумаги. Он отстегнул ремешок, на котором висел «маузер», и с которым Поляков никогда не расставался, как вдруг грудь мёртвого политрука вспухла от попавших в неё пуль. Григорьев испуганно отпрянул от тела и рефлекторно привстал, но острая боль в ноге тут же уложила его на мох.

• Это уже по мне, - запоздало подумал Мишка, и, действуя больше по инерции,

продёрнул ремень «маузера» под телом убитого Полякова.

Почти сразу накатила тошнотворная слабость. Боль в ноге стала нестерпимой. Мишка чувствовал, как голенище заливает тёплая кровь, и с ней ощутимо пропадают силы. И нахлынувшее равнодушие ко всему, что творится вокруг, всё больше овладевало его сознанием. Ещё трезво рассуждая, Мишка скинул с себя «сидор», выложил из карманов полдюжины «лимонок», а «маузер» политрука без деревянного чехла-приклада засунул за пазуху. Не хотелось, но потянул за собой и автомат погибшего. Свой пулемёт оставил – на него глаза уж не глядели. С трудом, волоча горячую и тяжёлую ногу, заполз глубже в лес и забрался под толстенную ёлку. От усилий и боли у него пересохло во рту, и сбилось дыхание. На ногу просто боялся смотреть. Было так плохо, и так больно, что слёзы непроизвольно катились из его глаз, но здесь ему некого было стесняться. Вдруг вспомнился строгий старший брат отца, принявший, после смерти отца, семью брата, не баловавший, но по-своему любивший Мишку и его младшую сестрёнку. Вспомнил, когда ему было девять, он нашёл завёрнутые в рушник награды отца с погонами потемневшего серебра, и долго рассматривал фотографию, на которой была его мама и молодой отец в непривычной военной форме. Уже позже, чуток повзрослев, случайно услышал, что отец служил в в кавалерии, то ли в «жёлтых» уланах, то ли в казачьих частях, и воевал на австрийском фронте. И, однажды, вскочив спозаранку, увидел, как брат отца, сумрачный и необычно молчаливый, топил свои кресты, и награды младшего брата, в нужнике. А 1936 году, сильно простудившись, он умер в больнице Петрозаводска. Мишке тогда запала на всю жизнь неказистая часовенка-морг при больнице, где суровой зимой они с матерью навещали уже умершего брата отца, и где мертвецам не хватало места – страшные белые тела, окоченев, лежали друг на друге и смирно стояли вдоль стен.

Мишка не смог вынести этого зрелища и выбежал на улицу, где, плача навзрыд, дожидался матери. Сухонькая, подвыпившая старушка, открывавшая им покойницкую, как могла, утешала мальчишку.

Дядю закопали на казённый счёт в Песках, за городом – матери не на что было похоронить родственника.

И вот теперь, имея ещё незначительный жизненный опыт, и ни разу не побывав в положении человека, находящегося на грани жизни и смерти, Мишке не приходило в голову, что наиболее яркие воспоминания из прошлой жизни весьма характерны для подобных ситуаций. И не являются исключительно его прерогативой.

Окунувшись в свои невесёлые раздумья, и всё больше погружаясь в пучину равнодушия, вызванного шоком, Мишка очнулся только тогда, когда высоко над ним раздалась длинная автоматная очередь, и на него обильно посыпались ещё дымящиеся гильзы.

• «Кукушка», гад!

Мишка через силу подтянул к себе автомат политрука, передёрнул затвор, и, не глядя вверх, высадил вдоль ствола всё, что ещё оставалось в диске «ППД». Дождём закружилась высохшая хвоя и кора дерева. И что-то закапало на него. Провёл по плечу рукой: ладонь была в крови. Не удивляясь, обтёр руку о дерево и отодвинулся. В то же мгновение сверху упал автомат финна и ударил по Мишкиной ноге. Григорьев взвыл, и кровавые круги заплясали перед его глазами. Он ослаб и провалился в темноту.

…Очнулся он от холода. Близкая стрельба с трудом доходила до его сознания, мысли путались. Нога болела меньше, но, по-прежнему, была чужой и непослушной. Невыносимо мучила жажда.

Пошарил на поясе – фляги не было. Вспомнил, что на привале передал её Грябину и больше не забирал её. Понял одно: нужно выбираться – здесь его свои не найдут. И Мишка пополз обратно к болоту, с трудом заставив себя прихватить крепко потяжелевший, но с почти полным магазином, автомат убитой им «кукушки». Когда выбрался на край болота, то с удивлением обнаружил, что неподвижных тел вблизи леса заметно прибавилось, и тело политрука лежит не там, где Мишка его оставил, а много дальше. Сначала его ужаснула мысль, что он бросил раненного командира, но позже, подобравшись ближе, он нашёл объяснение этому. Догадка успокоила его: Полякова пытались вытащить с поля боя – на мхе остался широкий след от тела погибшего, и от людей, вытаскивавших тело политрука. Но сами-то бойцы лежали неподалёку, не успев выполнить приказ. А что таковой существует, Григорьев хорошо знал - награждённых орденами следовало выносить с поля боя при любых условиях.

Рота отошла далеко вглубь болота - с той стороны доносились до Мишки чёткие очереди ручных пулемётов и частые выстрелы винтовок. Финны тоже переместились дальше и левее, к краю сухого болота, где их «швейные машинки» и винтовки продолжали перекликаться с русскими винтовками и «дегтярями». Григорьев приткнулся к боку Полякова и, скрюченными от холода пальцами, с трудом отвинтил орден, блеснувший красной эмалью. Без сил сунулся лицом в подмороженный мох. Зацепил зубами и пожевал морозную зелень. Жажда мучила невероятно. Перед глазами плыли кочки и, почему-то, чья-то нога в сапоге. Чтобы остановить это кружение, безжалостно, до боли, повозил лицом по ледяному мху. В глазах Мишки чуть посветлело, и рядом с собой он увидел крупные, ярко-красные ягоды. Клюква! От неодолимого желания распробовать целебную кислоту пересохший рот наполнился вязкой слюной. Обрадовавшись находке, протянул руку и захватил целую горсть холодных градин. Но ягоды отчего-то таяли в его ладони, растекаясь по коже кровавой жижицей. И тут до Мишки дошло, что это замёрзшие капли крови политрука или его собственные, так заманчиво смотревшиеся на роскошной моховой кочке. Это открытие не добавило ему сил, но заставило побыстрее распрощаться с мертвецами.

Каждый метр давался ему непросто, напряжением всех оставшихся сил, но сейчас он ясно представлял себе, что если сам не сможет выползти к роте, то просто замёрзнет на этом проклятом болоте. Он потерял счёт времени, но двигался, вопреки неимоверному желанию лежать и не шевелиться. На коротких остановках неодолимо тянуло ко сну. И эта мучительная борьба с желаниями собственного тела безжалостно отнимала остатки сил и волю к собственному спасению. И, когда ему показалось, что всё, что он смог сделать для себя – он сделал, и пришёл конец и его страданиям, он почувствовал, что кто-то пытается приподнять его голову. Не веря своим ощущениям, которые могли быть продуктом его измученного болью мозга, Мишка всё же открыл глаза: его голову держала в руках девушка в выцветшей телогрейке.

В их роте не было женщин, но он сразу узнал её – это была Надя Теппоева из Падан. До войны она была комсомольским активистом, всегда весёлая и жизнерадостная – вожак сельской молодёжи. И сразу, после нападения Германии, она одна из первых ушла добровольцем на фронт. Мишке было известно, что она служит в том же полку, что и они с Грябиным, но он не встречал её вплоть до этого злополучного дня.

• Это ты, Надя? Откуда? – спёкшимися губами прошептал Мишка без особого удивления, потому что на проявление эмоций сил не было вовсе.

• Я, конечно! Не святой же дух! С началом боя нашу роту перебросили сюда. Вот только и подошли. Набили тут наших солдатиков: просто ужас! И раненых без конца приносят. Наши бойцы заметили шевеление на болоте, ну, я и поползла посмотреть. Куда тебя, Миша? А-а, вижу! Лежи спокойно, я посмотрю.

Надя аккуратно наложила жгут, оберегая простреленную ногу, распорола голенище сапога и туго забинтовала стопу. Расстегнула поясной ремень, врезавшийся в тело и беспокоивший раненого. И Мишка почти не почувствовал боли от перевязки. Может, она и была, но присутствие человека, принёсшего с собой надежду, и который не оставит тебя в беде, располагало к тому, чтобы легче перенести любые страдания.

• Холодно мне что-то, Надя, - снова подал голос Мишка, который стал потихоньку возвращаться к жизни.

• На, вот, глотни.

Сделав несколько глотков, Мишка поперхнулся.

• Водка, - сообразил он, и оттолкнул флягу от себя. – Не хочу этой дряни! Надя, пока не забыл: передай нашему ротному документы и орден Полякова. Убили его возле леса, - уточнил он, передавая бумаги.

До этого он не пил, а всё положенное по фронтовой норме отдавал товарищам. У них в семье не было принято баловаться алкоголем, и в доме этого «добра» не водилось.

• Не хочешь – не надо, - согласилась девушка и стала снимать с Мишки промокшую и обледенелую уже телогрейку. – Надень-ка, вот, мою, а то совсем окоченеешь.

Григорьев для проформы поупрямился, но безропотно дал натянуть на себя сухую и тёплую Надину телогрейку. Подползшие незнакомые красноармейцы помогли девушке оттащить Мишку к «гнезду» для раненных солдат, оборудованному на скорую руку в дальнем перелеске. Григорьева уложили на хвою около солдата с забинтованными руками, которыми тот всё покачивал, постанывая, пытаясь как-то успокоить боль. Мишка уже настолько пришёл в себя, выпив котелок горячего чая и согревшись под несколькими шинелями, что смог вслух выразить своё сочувствие страдальцу.

• Сильно болит, да?

Незнакомец, продолжая баюкать свои руки, нехотя промолвил:

• Я-то, что? Поболит, и перестанет. И руки на месте. А вот парню, - он кивком указал за свою спину, - очередь по животу пришлась. Не жилец уж.

Мишка посмотрел, куда указал раненый: на толстой еловой подстилке молчаливо лежал боец, накрытый, как и Мишка, несколькими шинелями. Он был, как будто, без сознания, с лицом почти меловой бледности. И открытые глаза его, казалось, пристально изучали еловые лапы, будто в них заключалась отгадка того, что предстояло ему ещё пережить. Мишка признал его. Это был Кокошин, солдат из его взвода, тихий и задумчивый паренёк. Единственное, что Григорьев знал о нём: мама у него жила до войны в Евгоре. Мишке стало как-то не по себе. К скорым смертям он успел привыкнуть, но то, что произошло сегодня с ним и ротой, выбило его из обычной колеи внешнего благополучия и уверенности. Он помрачнел, и снова ощутил усилившуюся боль в раненной ноге. Вскоре подошли санитары, уложили раненых на волокуши, и потащили той же дорогой, по которой все они шли сюда молодые и сильные, полные жизни и надежд.

…На этом этапе война для Мишки окончилась. Но, только на этом. А таких этапов впереди было ещё предостаточно – вплоть до 1947 года.