Глава двадцать первая.

Дорога от Костомуксы на Поросозеро и в мирное время не отличалась ухоженностью, а за эти несколько недель войны превратилась в невообразимое гравийно-песчаное месиво с частыми вкраплениями снарядных и бомбовых воронок. Эти двадцать два километра вызывали не просто раздражение, а откровенную ненависть у водителей «полуторок» и ЗИСов. Двуколки и повозки тыла полка на лошадиной тяге были, в общем-то, не очень привередливы к качеству дороги, но, тоже, доставляли немало неудобств в плане потерянного времени. Что же касается санитарного транспорта, автомобильного или гужевого, то ничем не измерить страданий раненых, переживших, и не переживших эти проклятые километры. Машины буквально штурмовали каждый метр «автобана», старательно объезжая воронки, которые просто не успевали засыпать. А если их и засыпали на скорую руку, то финская артиллерия без промедления создавала новые, и в ещё большем количестве. Причём артналёты происходили именно тогда, когда совершалась переброска грузов или раненых. Как на заказ. И не всегда эти обстрелы были безрезультатными. Чаще – наоборот. И свидетелями этому были скрюченные пламенем и взрывной волной остовы сгоревших машин, разбитых повозок, артиллерийских передков, и чудовищно раздувшиеся трупы армейских лошадей, усеявших обочины и придорожные кюветы. Погибших или умерших в дороге старались довести до Поросозера и там предать земле. Но не всегда – одинокие песчаные холмики, с касками и без, встречали и провожали едущих и идущих, недвусмысленно намекая живым о хрупкости человеческой плоти и неизбежности встречи с вечностью.

И эти налёты, собиравшие свою жатву с завидным постоянством и неутолимой жадностью, стали постоянной головной болью командования полка, делавшего всё же многое для предотвращения таких потерь. Но принимаемые меры не приносили желаемого результата. Люди по-прежнему гибли, а техника выходила из строя. Корректировщики финнов, рыскавшие вблизи дороги, оказались весьма умелыми, а попытки устроить засады, прочёсывание леса, на что отвлекались немалые силы, не приносили результата. Только однажды в засаду попал немецкий фельдфебель со сбитого «юнкерса-88», но он никакого отношения не имел к артобстрелам, а просто пытался перейти линию фронта, и уйти к союзникам-финнам.

…Миронов лежал в кузове открытой машины между двумя ранеными. Один из них, с перебитыми ногами, заправленными в лубки, видимо, потерял сознание и прочно молчал, и только голова его моталась в такт движениям машины. Второй, с перемотанной головой, всё время мычал что-то нечленораздельное, и кровавая слюна непрерывно сочилась ему на грудь. В придачу к мучениям, он ничего не видел из-за бинтов. Миронов ужаснулся, представив себя в положении этого страдальца, который ещё сам до конца не осознавал всей глубины трагедии, случившейся с ним. Грузовичок страшно трясло и мотало. Вдобавок, наступившие сумерки мешали шофёру, не включавшего фары из-за опасности нового артобстрела, вовремя объезжать ухабы. Солдат, раненный в лицо, то привставал, то опять ложился, и никак не мог найти себе место от невыносимой боли и неизвестности. Миронов передвинулся к заднему борту, надеясь здесь пристроить раненную ногу. Но еловые ветви, щедро наложенные в кузов, давно разъехались от тряски, и поиски больших удобств ни к чему не привели: только рана больше разнылась. По подсчётам Миронова, небольшая их колонна из трёх машин за час преодолела не больше половины дороги. Но, как ни торопи время, а трястись ещё не менее часа. Фары всё также не включали, надеясь на скорое окончание путешествия – до деревни было уж рукой подать: пяток километров. Но, если уж финская разведка опять вышла на охоту, то обстрела всё равно не избежать.

И, - вот, оно: знакомоё чувство смутного беспокойства постепенно стало овладевать Николаем, и он, стряхивая с себя это наваждение, опять прилёг на хвою между раненными бойцами. Попытался забыться, но ничего не получалось. Лежал на спине и разглядывал прыгающие звёзды, изредка проглядывавшие сквозь тёмные облака. Раненый с разбитой челюстью всё также монотонно стонал, брызгая кровавой слюной. Миронов приподнялся, желая отодвинуться (слюну встречным потоком наносило на него, и это было ему неприятно), и в это время, впереди, где шла головная машина, раздался сильный взрыв. Это был не снаряд – его бы он услышал. И было бы продолжение.

- Это уже «лахтари»! – пронеслось в голове Миронова, уже нащупывающего «ТТ» за пазухой. – Точно, - они. Самое время для них. И, ведь, не боятся, гады, хотя деревня «под боком».

Почти сразу первый грузовик вспыхнул свечкой. Из кузова никто не поднялся. Дружно, зловеще дружно ударили автоматы финнов. Трассы скрестились на кабине второго автомобиля. Этот «ЗИС», получив несколько длинных очередей, сполз в кювет и завалился на бок. Страшно закричали раненые – их там было около десятка, и все с лёгкими ранениями: сидячие. Поползли кто куда. Но свет пожара ярко освещал эти безответные цели, и огненные трассы без промаха впивались в тела ползущих людей, превращая их в неподвижные безмолвные холмики. Миронов смотрел, и не верил – настолько чудовищным и невероятным казалось ему происходящее. Прошла секунда, или вечность – он не сознавал. Очнулся оттого, что кто-то сильно дёрнул его за рукав. Непонимающе обернулся. Пожилой санитар с усами, сидевший до этого в кабине, что-то кричал ему, показывая рукой на горящий грузовик. Миронов так и не успел понять, что хотел сказать боец – лицо его, освещённое пламенем, внезапно исказила жуткая гримаса боли, руки отпустили мироновский рукав и вцепились в борт. Побелевшие, и уже неживые, губы его пытались сказать Миронову ещё что-то очень важное, но пальцы его разжались, а лицо-маска пропала за бортом.

Это внезапное исчезновение санитара вернуло Николая к жизни. Нападавшие уже переключались на их машину – первая очередь располосовала кабину и ударила в спину красноармейца с забинтованной головой. Тот перестал раскачиваться и мычать, неестественно выгнулся в позвоночнике, и, загребая перед собой холодный ночной воздух, рухнул на лапник. Миронов вцепился в раненого с шинами, намереваясь вытащить его из кузова, хотя и не представлял: как будет выбираться со своей-то раненной ногой. Но тот не подавал признаков жизни. Коснулся его лица: такое бывает только у мёртвых.

- Отмучился… отмучились, - поправился Миронов про себя, вспомнив про второго.

Торопясь, перевалился через борт и упал на мягкое – то был убитый санитар. Отползая, зацепил что-то. Пошарил вокруг себя, и нащупал винтовку солдата. Заставил себя вернуться и снять с погибшего подсумок с патронами. За тенью грузовика скользнул в кювет и, дальше, в лес. Почувствовал себя в относительной безопасности, когда отполз метров тридцать. Знал: искать не будут. Основное финны уже сделали. В отблесках бензинового костра метались уродливые тени диверсантов, выискивая недобитых. Редкие автоматные очереди ставили точку на жизни очередной жертвы разбоя. Несколько человек столпилось около машины, в которой ехал Миронов, и о чём-то возбуждённо переговаривались, наклонялись, и рассматривали что-то под машиной. Разгадка оказалась простой: финны вытащили водителя, забравшегося под машину в надежде уцелеть. Что заставило его пренебречь элементарными правилами при подобных ситуациях? Наверное, это был тот же шок, который испытал и Миронов. Инстинкт самосохранения подчас не спасает человека от гибели, а наоборот – приближает его конец. И, если в примитивном животном мире он вроде «палочки-выручалочки», - в целях сохранения вида, то в человеческом обществе действуют совсем другие законы. Не природные. И притворившийся мёртвым солдат почти всегда получает свою долю свинца. На всякий случай.

Красноармейца с поднятыми руками подвели ближе к горевшему автомобилю и толкнули в спину. Солдат потерял равновесие и упал на четвереньки. Приподнялся на коленях, затравленно озираясь, и вновь поднял руки. Миронов на расстоянии остро почувствовал, как что-то важное, стержневое надломилось в этом человеке, попавшем в ситуацию, выхода из которой тот не находил. Обречённость и надежда, в которую он сам уже не верил, руководила его мозгом, посылавшим противоречивые импульсы его телу, совершавшему движения парадоксальные, унизительные. Он пытался что-то сказать окружавшим его егерям, но даже Миронов не смог разобрать в булькающих горловых звуках даже отдалённо что-то похожее на внятную речь.

Несколько финнов столпились около шофёра, что-то бурно обсуждая. Один из них, видимо старший группы, несколько раз повторил одну и ту же фразу, обращаясь к пленному, но тот находился в какой-то прострации и не реагировал на вопросы. Не добившись от него нужной реакции, он, с досадой отмахнувшись, что-то скомандовал. Неуловимое и точное движение одного из стоящих сзади егерей, - и шофёр ткнулся лицом в песок. Ударивший спокойно отёр тесак об одежду зарезанного водителя. Подошли ещё двое, и тело убитого полетело в пламя жарко горевшего грузовика.

Миронов лежал и смотрел на хлопотавших финнов, и никак не мог решиться уйти от этого страшного места. Ослепляющая ненависть к этим выродкам, и необъяснимое любопытство одновременно, как будто приковали его к толстому сосновому стволу, заставляя запоминать все детали расправы. Стрелять вначале он и не помышлял – не было никакого смысла в привлечении к себе всей этой шайки. Но убийство шофёра, возбудило мозг его до такой степени, что он уже не мог позволить себе уйти, не попытавшись хоть как-то отомстить за смерть беспомощных людей, которые только что жили, а теперь лежали просто серыми комочками, почти сливаясь с землёй и сумеречным лесом.

До дороги – рукой подать. Финны, закончив «работу», не торопились исчезнуть – время у них было. Понемногу они стали группироваться у горевшей машины, где, видимо, было поменьше комарья и посветлее. Старший группы, повернув планшетку к огню, что-то уточнял по карте. Миронов знал, что самый удачный выстрел он сможет сделать только один-единственный раз. И он выбрал того, кто рассматривал карту, и кто приказал убить водителя. И остальных. Он командир – он и главный виновник.

Передёрнул затвор: в магазинной коробке все пять патронов. Шестой добавил в казённик. Прицеливаться долго не пришлось – все финны, как на ладони, и три-четыре десятка метров, - не расстояние. Когда командир финнов упал головой в огонь, остальные словно остолбенели – настолько неожиданным был поворот от благодушия удачно проведённой «операции» до неожиданной гибели одного из них. И эта пара секунд недоумения врагов позволила Миронову, не целясь, выстрелить ещё раз в ближайшую группку финнов и откатиться в сторону. Ливень свинца из двух десятков стволов безжалостно рвал кору дерева, только что укрывавшего Миронова, срезал под корень молодые деревца и кустарник на линии огня, разбрасывал кучи мха. Невыносимо заныла раненая нога, о которой Николай уж и подзабыл, потрясённый расправой над товарищами. Но он отползал всё дальше в сторону, возвращаясь по дуге к дороге, на огонь горевшей головной машины. Расчёт был прост. Постреляв, финны кинутся в глубину леса, но никак не в сторону, и обратно. Не обнаружив никого – вернутся, - бессмысленно искать стрелявшего в ночном лесу, да ещё на вражеской территории. Так, собственно, и произошло. Десяток егерей, прочесав ближние заросли, вернулись к дороге и, вскоре, вся группа исчезла в лесу, утащив своего убитого командира.

…Миронов устроился в глубоком придорожном кювете, подождал с полчаса, наблюдая за дорогой. И только окончательно убедившись, что финны ушли все, не оставив засады, вышел на дорогу, сильно припадая на раненную ногу. Головной грузовик почти догорел, а насыщенным ароматам хвойного леса оказалось не под силу перебить тошнотворно-сладкий запах горелого человеческого мяса. Миронов старался не смотреть на то, что когда-то было человеком, а теперь представляло собой нечто обугленное, уменьшенное в размерах, искорёженное высокой температурой. Повсюду лежали тела убитых. Он не всматривался в их лица и не искал признаков жизни – финские парни «работали», как всегда в подобных случаях, на редкость добросовестно. Доковыляв до своей машины, отыскал в кабине сумку убитого санитара. Повязка на ноге обильно промокла от просочившейся крови, а надо было дать отдых ноге и основательно перевязаться. Окончив болезненную процедуру, со стоном прислонился к продырявленному заднему скату. Страшная усталость от пережитого навалилась на Николая. Прикрыв глаза, он, сквозь лёгкую дрёму, слушал лес, ноющую боль в ноге, и потрескивание пламени догоравшего грузовика. Идти в деревню не имело смысла. Для его ноги – всё же далековато. Оставалось терпеливо ждать.

…Миронов, в своём болезненном забытьи, потерял счёт времени. Тучи разогнал ночной ветерок, звёзды сверкнули ярче и приветливей. Лёгкие порывы ночного ветра закручивали на дороге спирали из пепла сгоревших автомобильных колёс и человеческих тел. По-прежнему, удушливо наносило горелым мясом. Остов «ЗИСа» продолжал чадить, но пламя уже почти угасло, стремясь исчезнуть в куче золы, угля и обгоревшего металла. Сержант очнулся от неясного шума, доносившегося с дороги от Костомуксы. Через минуту шум воспринимался уже как топот множества ног, сопровождаемый тяжким дыханием людей. И прошёл-то всего час, но тянулся он для Николая нескончаемо долго. Подходили свои. Миронов не поднял головы и не откликнулся на вопрос старшины Ершова – не было ни сил, ни желания что-либо делать и отвечать. Он только двинул рукой, показывая этим, что всё в порядке. Комары стояли тучей, озверев от свежей крови. Убедившись, что Миронов жив, Ершов облегчённо вздохнул, пытаясь придти в себя после такого марш-броска, и не стал больше теребить друга – такая неземная отрешённость была во всей его позе. Присел рядом и развязал кисет, намереваясь свернуть «ножку» себе и Миронову.

- Мы уж улеглись, когда часовые услышали взрыв и пальбу с запада. Если бы не тихая ночь, и не такая великолепная акустика, то вряд ли бы и услышали, - пояснил Ершов своё появление. – Грибов-то, как только определился, то сразу и послал меня со взводом, а уж потом решил добежать до КП батальона. Машин-то всё одно нет. И телефонная связь повсеместно накрылась – порезали, видать. Говорят, пытались радировать в полк. Но, - безуспешно. Мы побыстрей оказались. Хотя, - Ершов в сердцах сплюнул, - всё одно опоздали.

Послышалось натужное урчание мотора. Из темноты выполз трёхосный броневичок «БА» с «сорокопяткой» в башне. За ним – грузовик, набитый пехотинцами, - подмога из полка.

- Тоже припозднились ребята, - грустно отреагировал на прибытие бронетехники Ершов.

Солдаты разбрелись по дороге, рассматривая убитых и тихо переговариваясь. Осмотрели оставшиеся машины. На удивление – финны их не повредили и не пытались сжечь. Возможно, этой затее помешали выстрелы Миронова. Броневик шустро развернулся, и, подцепив завалившуюся в кювет машину, выволок её на грунтовку. Нашлись водители, и вскоре уцелевшие машины стояли рядом, плюясь чадом бензинового перегара. Распоряжался всем высокий офицер, приехавший на броневике. Убитых, а их оказалось пятнадцать, погрузили в грузовики, и колонна, сопровождаемая «БА», отправилась в Поросозеро. Миронов ехать категорически отказался.

- Мне гораздо легче, - отверг он предложение фельдшера, тоже присланного из полка. Отлежусь в роте.

Увидев в глазах сержанта непреклонную решимость, фельдшер только пожал плечами, сунул ему руку пакетик с сульфаниламидом, и отошёл к ожидавшей его машине.

- Зря ты, Николай, не поехал, - укорил приятеля Ершов. – Там бы тебя быстрей на ноги поставили. Опять же – условия почти мирные. И сестрички какие.., - мечтательно закатил глаза старшина.

- Спасибо, Дементьич, я уже съездил, полечился. Мира там хватает. Эт-т точно! И мне хватило.

Ершов чуть не поперхнулся, сообразив, что ляпнул что-то не то.

- Извини, Николай, но я же от души посоветовал. Разве мог кто такое предположить? Хотя, конечно, от этих вражин можно было ожидать и не только обстрелов дороги, - согласился Ершов.

- Я пару раз пальнул из леса по этой сволочи, - вспомнил Миронов, - и срезал одного у горевшей машины. Второго: не знаю, но этого точно. Посмотреть бы надо.

Ершов серьёзно посмотрел на Николая и торопливо пошагал к сгоревшему «ЗИСу». Минут через пять вернулся.

- Финна там нет – бойцы всё кругом обшарили, но кровь есть. И убитых наших в этом месте не было. Я уточнил. И вот ещё что, - Ершов протянул Миронову огрызок красного карандаша с золотистыми буковками латинского алфавита. – Возможно, ты его и завалил, но они его унесли. Даже если ранил, – и то хлеб.

- Убил я его, - упрямо повторил Миронов. – В огонь он упал – сам видел.

- Убил, – так убил, не стал спорить Ершов. На наш век этой публики хватит – ещё не раз столкнёмся, - согласно кивнул старшина, аккуратно сворачивая очередную самокрутку.

Подошла повозка, высланная Грибовым. Ершов сам устроил Миронова, навалив елового лапника и большую охапку сена, захваченную обозным. Обратный путь показался короче и спокойней. Повозка скрипела колёсами впереди небольшой колонны стрелков, а красноармейцы топали сзади, подняв невидимую в ночи пыль, нахально забивающуюся в ноздри фыркающих лошадей и носоглотки притомившейся пехоты.

Подошли к Костомуксе уже под утро. Встречал Грибов, предупреждённый часовым. Встревоженный, подошёл к повозке. Увидев Миронова, посветлел.

- А я что говорил, - обрадовано воскликнул ротный. – Вернётся Миронов, - и вот он: здесь!

Ершов, понимая, что ротный ещё ничего не знает о засаде, нахмурился и промолчал, глянув на Николая.

- Побили раненых, командир, - прервал восторги Грибова Миронов. Всех. Один я уцелел. Случайно. И, наверное, зря. После всего виденного жить просто невмоготу.

Грибов непонимающе посмотрел на Миронова, потом, – на Ершова.

- Что значит – всех? Вы это о чём, - чуть заикаясь, проговорил ротный, нервно теребя наплечные ремни.

- Засаду финны устроили. Один грузовик запалили, а раненых перестреляли, - уточнил Ершов. – Пятнадцать человек.

- Одного шофёра сожгли. Возможно, ещё живого, - добавил Миронов, вылезая из повозки. Одного гада я всё же уложил, - и поковылял к землянке, опираясь на винтовку убитого санитара.

- Таа-ак, - протянул Грибов, всё ещё не переварив полностью трагическую новость.

Миронов и Ершов давно скрылись в землянке, а Грибов всё ещё стоял на том же месте, накручивая на жилистые запястья ремни портупеи, и, изредка, произнося одно и то же слово: «Таа-ак!»

Всходило солнце нового военного дня, пробуждая к жизни ещё живых, и лаская напоследок лица погибших, уже каких-то чужих, отстранённых от происходящей вокруг них продолжающейся военной суматохи, смирно дожидающихся своей очереди на место в холодной, бестолково отрытой, неглубокой братской могиле.