Я все это уже сто раз видел

Если кто-то скажет Ире «Я уже сто раз все это видел!», нам следует рассмотреть это критическое замечание и особенно умонастроение того, кто его изрек.

Человек, говорящий: «Я уже сто раз все это видел!» скорее всего искренне верит в правдивость своих слов. Но все начинает казаться одинаковым только тогда, когда у «Я» ухудшается зрение. Когда мы впадаем в депрессию, все в нашей работе кажется одинаковым, но окружающий мир в этом не виноват. Проблема заключена не в окружающем мире, которому при всем желании не удалось бы достигнуть однообразия, проблема в нашем самоконтроле, в том, что мы разрешаем и не разрешаем себе видеть. Только потеря любопытства, как это ни парадоксально, заставляет нас бросаться в погоню за чем-то новым.

Все живое всегда ново. В состоянии депрессии мы не видим этой новизны. А она нам нужна. Мы от нее зависим. Так что мы начинаем погоню за новизной, которой нам никогда не обрести, ибо мы стараемся не замечать истинную новизну. Новое существует, а не создается.

Безостановочный поиск нового нередко служит оправданием перерыть хорошо знакомые окрестности. Я ищу новое в новых местах, но эти новые места - чаще всего места, где я уже не раз бывал.

Если Ира почувствует себя обязанной поднести что-то новое на блюдечке с голубой каемочкой своему режиссеру, или зрителю, или коллегам, или самой себе, ее игра будет неживой. Ее игра покажется странно знакомой всем, включая Иру. Если же Ира увидит глазами Джульетты то, что видит Джульетта, то неуязвимая уникальность Иры осветит все уголки ее роли. -Но это находится вне прямого контроля актрисы.

Волнение и жизнь

Мы подошли к четвертому нелегкому выбору. Необходимо выбрать: или волнение, или жизнь. Они могут показаться совместимыми, но на самом деле они взаимоисключают друг друга.

Если Ире в панике кажется, что ее игра не живая, ей нужно вернуться к мишени. Худшее, что может сделать Ира в состоянии паники, - это постараться «взволновать» себя, чтобы добиться живой игры.

Актерский зажим сродни творческой депрессии. Это в прямом смысле анестезия. Если нас отрезают от наших чувств, мы еще больше впадаем в депрессию. Тем не менее, когда им заблагорассудится, чувства проломят коросту анестезии. Мы редко узнаем их, обычно к этому времени мы успеваем переименовать наши чувства.

Страх - общее название для многих чувств. Будучи актрисой, Ира все же не обязана быть откровенной сама с собой относительно своих чувств. И, слава Богу, ибо никто из нас не способен полностью познать себя. Тем не менее, стоит избегать и чрезмерного неведения. Актеры, авторы и режиссеры должны смирится с мыслью, что им придется изображать, представлять и разыгрывать многие чувства и ситуации, которых нет в их личном опыте.

Воображение соединяет нас с внешним миром. Потеряв веру в воображение, мы спешим довериться волнению, надеясь, что оно окажется прочным связующим звеном с миром.

«Жизнь идет, и я - часть ее. Мне дали роль в этой пьесе, и роль моя, - хотя непонятно как - частично расписана по репликам и ситуациям. Я не доверяю жизни. Она может бросить или подхватить меня в любой момент. Так что я придумаю ей похожую, но куда более послушную мне замену».

И мы изобретаем волнение. Мы сами даем его себе. Здесь мы не зависим ни от кого и ни от чего. Волнение - это самолечение. Иногда жизнь действительно волнующа. Увидев нечто стопроцентно живое на репетиции или в спектакле, Ира вспыхнет той же жизнью и эффект будет необычайно волнующим. Но, если на следующий день мы попытаемся повторить это живое, мы поймем, что оно уже испарилось. Жизнь - это не состояние, это отношения, это направление. Состояния мертвы.

Мы преуспели в достижении состояния, похожего на жизнь, состояния волнения, полностью нам подвластного. Нужда в волнении, в моментальном удовлетворении - сигнал тревоги, который нужно научиться узнавать. Это знак того, что мы морим себя голодом. Это позывы голода, но мы уже находимся под таким кайфом, что не можем толком понять, что же нам на самом деле нужно.

Если Ира попытается понравиться зрителю, выбрав волнение, она зажмется. Нужда в каком-то новом волнующем действии отрезает нас от жизни. Кажется, что погоня за новым и волнующим связана с окружающим миром, и мы рвемся вперед, переживая один опыт за другим, стремясь к неуловимому состоянию кайфа.

У этого броска сквозь эмоции есть один интересный и странный эффект. Мы становимся похожими на всех тех, кто прошел по этому маршруту до нас. Наша уникальность оказывается затоптанной стадом.

Жажда нового и волнующего подогревается чувством черной зависти к другим, которые - не дай Бог! - первыми дорвутся до нового и волнующего. Мы теряем свою уникальную красоту и становимся похожими на других своей кондовой простоватостью.

Депрессия сгоняет нас в одно стадо, для которого сознательность решений — наркотик. Нас выравнивают в одинаковые холмики. Жалобы одного звучат удивительно похоже на жалобы другого...

В видении достаточно жизни.