Глава XII. Изменение функций, как принцип преобразования орудий.

Л.Нуаре

Если орудие, как мы говорили выше, есть лишь включенное промежуточное звено (Medium) между субъективной деятельностью органов и воли и внешним объективным и целесообразным изменением, то из взаимной внутренней обусловленности этих обоих факторов следует, что они должны проявиться в орудии, как в видимом единстве, и таким образом связаться в единстве идеи.

Но если орудие, с одной стороны, является продуктом этих двух факторов, оно, с другой стороны, влияет на последние ипритом все полнее и глубже, в зависимости от ступени развития, достигнутого им. В древнейшее время незначительное действие во-вне, соединенное с большим напряжением и слабым искусством субъекта, необходимо привести в связь с чрезвычайно простыми, и несовершенными орудиями, которые, в своей неопределенной всеобщности, были как бы всем во всем; современная ступень развития приводит нас в изумление, огромным разнообразием действий, которое производится весьма простыми, как бы элементарными механическими силами и их соединением в машинах. Мы тотчас убеждаемся, что последняя простота в основе своей отлична от первой. Та была простотой бедности, несовершенной, зародышевой жизни, примитивного отсутствия потребностей, и ограничивала деятельность первых поколений немногими, постоянно повторяющимися функциями. Теперь мы видим простоту высокого ума, который самым совершенным образом приспособляет средства к достижению своих целей и, как опытный фехтовальщик или штурман, с минимальной затратой силы и механического осложнения выполняет требуемую работу. Это лучше всего можно иллюстрировать прекрасными словами Джемса Уатта: “Как трудно, вероятно, было изобрести эту машину: она так проста!”. Это восклицание столь же характерно для великого мастера, как и для его чудесного изобретения—паровой машины, которая, в почти законченном виде, родилась из его головы.

Мы имеем здесь полную параллель трем ступеням развития языков и животного мира; я решаюсь даже отожествить их с тремя установленными уже Кене ступенями экономического развития: “Голод и дороговизна—это бедность; изобилие и обесценение — не богатство; изобилие и дороговизна—вот в чем богатство”.

На первой ступени, вместе с примитивными орудиями, стоят самые элементарные животные формы и языки в состоянии односложных корней; на последней—вполне одухотворенные языки,

56

достигшие высокой выразительности с помощью небольших-простых средств, высшие животные и современные машины, в которых каждая частица в совершенной гармонии с другими, производит максимальное и целесообразнейшее действие, а также многочисленные инструменты для разнообразного, но специального употребления.

В середине между этими двумя ступенями стоит “изобилие обесценения”: причудливое многообразие моллюсков и позвоночных, полисинтетические или агглютинирующие языки и многочисленные промежуточные формы человеческих орудий, фантастические фигуры которых, при ничтожном рабочем эффекте, мы и теперь еще встречаем у диких народов. Справедливо говорит ji. Гейгер:

“Какое время должно было протечь до наших дней, чтобы дать ничтожнейшему орудию самую целесообразную для его цели и, поскольку оно создано только для этой цели, самую естественную форму? Каждое имело прежде менее целесообразную, но более фантастическую форму; подобно тем практически лишним изображениям руки, которые в старину указывали дорогу на перекрестках, и в остатках отдаленной древности мы встречаем гораздо ранее простой утварь или художественную, подражающую животным членам, или символическую по своей форме, ради идеи забывающую всецело о практической годности. Мы удивляемся, что никому прежде не приходило в голову то или иное усовершенствование, столь, по-видимому, простое,—но именно потому, что оно просто, оно и трудно, ибо истина и простота не самое легкое, не первое, но последнее”.

При этом уподоблении эволюции орудий развитию животных форм и языков, мы можем ожидать встретить в ней тот же самый принцип—может быть, в еще большей ясности,—который лежит в основе и других линий развития.

Как ни своевременна, как ни плодотворна, должна бы быть эта идея для истории культуры и, особенно для истории технологии, однако же, она, по-видимому, весьма немногими была оценена по достоинству и применена к эмпирическому материалу. И здесь приходится пожалеть, что представители отдельных наук замыкаются оттого, что происходит в других областях, и не думают, как много света могло бы пролиться оттуда и на метод и на содержание их дисциплин, если бы они не отгораживались китайской стеной. Природа, ведь, везде одна и та же, только человек провел границы и линии для удобства и разделения труда.

Кроме сочинений Рело и Каппа, я с радостью приветствовал поэтому небольшую работу проф. Гартига¹, который серьезно

_______________________________

¹ Uber den Gebrauchswechsel als Bildungsgesetz fur Werkzeugformen. Доклад на 78 общем собрании Саксонского Союза инженеров и рабочих. Дрезден. 1872.

57

считается с результатами, достигнутыми лингвистикой и новейшим естествознанием, и настаивает на том, чтобы те же самые методы и- идеи были применены и в технологии.

Автор справедливо указывает на перемену в употреблении, как на важнейший принцип преобразования орудия, и обращает внимание на то, что мы теперь еще подчиняемся действию этого закона, когда невольно, при отсутствии инструмента, необходимого для известной цели, быстро хватаем первый пригодный предмет и пользуемся им вмести настоящего орудия; это является одним из характерных признаков здравого человеческого рассудка, что он во всяком положении умеет помочь себе теми средствами, которые находятся в его распоряжении. Так употребляют ружье, вместо палки, ключ от гайки вместо молотка, долото и даже медную монетку вместо отвертки винта, подушки для сиденья вместо скамейки для ног, а палку для всевозможных функций. Всего наивнее и поучительнее это стремление проявляется у детей, которые так часто приводят в изумление родителей своею изобретательностью и самым невероятным способом употребления попадающих им в руки домашних предметов.

Закон перемены функций орудия, устанавливаемый автором, гласит: “Как только человек вооружился, каким-нибудь первобытным орудием, служащим для известной цел и, он скоро усвоил себе инстинктивно или в работе, напоминающей игру, путем нащупывания и испробования, всевозможные способы употребления, для которых пригодно орудие, и, наблюдая за результатом и шаг за шагом приспособляя инструмент к каждому из этих способов употребления, он мало-по-малу прочно овладел целым рядом вторичных орудий”.

Этот закон, в целом, справедлив. Но он страдает общностью выражения, особенно в подчеркнутых мною местах, от чего содержание его становится, собственно, иллюзорным, и, вместо важного эвристического принципа, открывается широкое поле фантазии, на котором возможны серьезные ошибки. Этих ошибок не избежал и автор.

Прежде всего, чрезвычайно важно было бы отметить те пункты, где орудие впервые стало поддерживать и постепенно модифицировать человеческую деятельность. Тогда “первобытное орудие, служащее для известной цели”, потеряло бы эту ничего не говорящую неопределенность, и автору не пришло бы в голову сказать, что “у человека в первый период лишенной орудий эпохи вместо клещей были только передние зубы, вместо мехов только легкие, вместо паяльной трубки только губы” Это приблизительно то же самое, как если бы мы сказали, что в первобытную эпоху паровая машина приводилась в движение человеческой или животной силой, или что люди умели жарить и освещаться прежде, чем обладали огнем.

58

Ошибочен также, как мы увидим ниже, и взгляд, что первобытный человек употреблял кулак вместо молота. Не менее ошибочно мнение, что простейшее и первичное ударное орудие служило для бесформенного раздробления, и что первичную форму песта и ступки следует искать поэтому в зернодробилках и что, следовательно, все “три работы—разбивание, плющение и раздробление или размол человек, несомненно, нашел и усвоил в короткое время путем уже обычного для него испробования”. Зернодробилки, мельницы, орудия для растирания и точильные камни во всяком случае, сравнительно очень поздние вещи, и только полное забвение условий жизни в первобытную эпоху может приводить к подобным взглядам.

Далек от истины и тот взгляд, что каменный топор был прототипом и началом всех режущих орудий, при чем добавляется, как нечто второстепенное и само собою разумеющееся, что для повышения эффекта человек приладил рукоятку или обух в качестве естественного удлиннения руки. И затем будто бы, благодаря перемене функций, т.-е. случайному направлению острия в ту или другую сторону, из топора развились клинки ножей и пилы; при третьей перемене функции из ножа будто бы возник скребок или рубанок.

Все эти утверждения окажутся гораздо вернее, если мы изменим их порядок на обратный.

Но весьма справедлива мысль, что всякое усовершенствование человеческой деятельности зависит от постепенного усовершенствования, т.-е. дифференцирования и специализации, орудия. Более совершенное может возникнуть лишь благодаря более совершенным средствам.

Великий принцип естественной эволюции состоит в том, что организм тем совершеннее, чем более специальные функции он выполняет специальными органами, и тем несовершеннее, чем больше функций доверяются одним и тем же неприспособленным ни к какой специальной работе органам, ибо, кто хочет делать все, не делает ничего, как следует. Вот этот самый принцип лежит в основе развития человеческих орудий и опосредствованной ими работы.

В этом смысле мы очень хорошо понимаем дух современной техники, которая повелительно требует, чтобы всякая специальная работа выполнялась специальным, преимущественно для нее приспособленным инструментом. Отклонение от этого закона было бы возвращением к прежнему состоянию натуралистического несовершенства, из которого искусство и техника высвобождались постепенно, по мере того, как первоначальное, простейшее орудие, благодаря новому употреблению, приспособлялось к новой цели, т.-е. благодаря смене функций, принимало новые, доселе небывалые формы.

59