15. См.: Большая энциклопедия. М., 1909. По данным этого издания, в конце XIX в. По международному валютному курсу 1 шиллинг приравнивался к 45-50 копейкам.

16. См.: в приложении “Сопоставительная таблица цен на издания Вольной русской типографии”.

Но, естественно, не коммерческие махинации И. И. Забегаева представляют научный интерес¹⁷ . Главное то, что его “Список” дает представление о продажной стоимости герценовских изданий в нелегальной книжной торговле. И. И. Забегаев был не единственным человеком, занимавшимся распродажей запрещенной литературы. В 3-м отделении знали о такой практике. В связи с этим уместно привести чрезвычайно оригинальный письменный диалог, состоявшийся на заседании Государственного совета весной 1857 г. между графом С. Г. Строгановым и В. А. Долгоруковым. На маленьком листке бумаги С. Г. Строганов, обращаясь к В. А. Долгорукову, написал: “Не хотите ли, князь, я уступлю Вам “Полярную звезду” за 5 р. серебром, за что сам купил?”. Шеф жандармов, не давая согласия на такую сделку и проявив профессиональное любопытство, отвечал: “Лучше скажите мне, откуда достаете Вы дешево эту книгу?”¹⁸.

Действительно, цена 5 руб. за “Полярную звезду” была дешевой, поскольку приближалась к ее номинальной стоимости.

“Дело” И. И. Забегаева позволяет на конкретном материале установить, как в обстановке общественного подъема в России увеличивался спрос на герценовские издания, и тех, кто имел материальные возможности, не останавливали даже высокие цены на них. А затем приобретенные газеты и книги начинали распространяться среди близких знакомых, их давали для прочтения, с них снимали рукописные копии, они включались в формирование передового общественного мнения.

17. В обстановке спада освободительного движения В. А. Долгоруков, получив донесение И. А. Анненкова, посчитал 22 февраля 1864 г. возможным “оставить это дело без дальнейших последствий” (ЦГАОР СССР. Ф. 109. 1 эксп. Оп. 5. Д. 395. Л. 6).

18. Эйдельман Н. Я. Тайные корреспонденты “Полярной звезды”. М., 1966. С. 74. Подтверждением правоты слов В. А. Долгорукова может служить следующий факт. 9 августа 1858 г. известный в свое время врач и мемуарист Н. А. Белоголовый отправил из Нижнего Новгорода в Иркутск старшему брату Андрею через приказчика купца Курносова письмо, в котором сообщал: “В самый день приезда в ярмарку я достал то, что мы так жаждали в Иркутске, т. е. искандеровщину. Оказалось, что М. И. Курносов купил в Москве у Кольчугина за 30 руб. серебром 3-ю часть "Полярной звезды" и два выпуска “Голосов из России”. Я немедленно решил вкусить запрещенного плода и нашел его очень приятным” (РО РГБ. Ф. 22. П. 3. Ед. хр 22-35).

91

М. К. Перкаль

ПРОЕКТ ИЗМЕНЕНИЯ ЦЕНЗУРНОГО УСТАВА 1828 ГОДА

Всемерное подавление литературы, особенно журналистики, становится одним из главных направлений внутренней политики царизма в 1830-1840-е годы. Реакционный курс самодержавия в области печати нашел свое выражение, в частности, в неоднократных попытках дополнить новыми ограничениями, а затем и вовсе заменить цензурный устав 1828 года. Очень скоро после утверждения он стал дополняться многочисленными распоряжениями и предписаниями, направленными на дальнейшее усиление надзора за печатью. Кроме обычной, то или иное произведение в ряде случаев должно было пройти также ведомственную цензуру, получить санкцию на публикацию министерствами, ведомствами и проч.¹.

Устав 1828 г. неоднократно подвергался атакам со стороны одного из его составителей — С. С. Уварова.

Политическая биография Уварова, чутко улавливавшего складывающуюся конъюнктуру, хорошо известна². В молодости либерал, близкий к “Арзамасу”, “друг Гете”, как называл себя Уваров, он в возрасте 24 лет становится попечителем Петербургского учебного округа, к 32 годам - президентом Петербургской Академии наук. В течение 15 с лишним лет (с 1333 по 1849), находясь па посту министра народного просвещения, Уваров сознательно и планомерно проводил политику в области просвещения на основе выдвинутой им формулы коренных начал русской жизни — “православие, самодержавие, народность”.

Реакционная роль Уварова была ясна многим его современникам. Пушкин заклеймил его в своей оде “На выздоровление Лукулла”, чрезвычайно резко он отозвался о нем и в феврале 1835 года³. Белинский назвал Уварова “министром погашения и помрачения просвещения в России”.

Уваров был назначен управляющим Министерством народного просвещения 21 марта 1833 года. Своеобразным profession de foi, вступающего в должность министра, явилась речь Уварова о Гете, произнесенная на другой день после назначения в торжественном заседании Петербургской Академии наук 22 марта 1833 г., в годовщину смерти Гете, вышедшая отдельной брошюрой по-французски. Переведенная на русский язык в “Ученых записках Москов-

1. См.: Сборник постановлений и распоряжений по цензуре с 1720 по 1862 год. Спб., 1862; Записка о распоряжениях Главного управления цензуры в пояснение и дополнение Устава о цензуре // РГИА. Ф. 772. Oп. 1. Ч. 1. Д 669.

2. См.: Библиотека для чтения. 1856. ӀӀӀ. С. 66-79 (некролог С. С. Уварова); Письма С. С. Уварова к М. П. Погодину // Русский архив. 1871. С. 2078-2111 (приведена библиография сочинений С. С. Уварова); Гордин Я. Право на поединок // Нева. 1987. № 2, 3.

³ Дневник Пушкина. 1833-1835. М.; Л., 1923. С. 26-27.

ского университета”, затем появившаяся почти одновременно в двух немецких переводах, речь Уварова получила широкий резонанс в России и за границей⁴.

На правах многолетнего “друга Гете”, познавшего Гете “из долговременных и частых сношений”, Уваров претендовал на особую авторитетность и объективность своих оценок (этой цели должен был служить предпослачный брошюре эпиграф “Платон — друг, но истина еще больший друг”). Между тем мировоззрение и творчество Гете Уваров стремился истолковать в духе выдвинутой им идеологической доктрины, обосновать и утвердить авторитетом Гете те охранительные начала русской жизни, которые он стремился проводить на практике.

Гете провозглашался Уваровым убежденным противником переворотов, революций, поборником консерватизма. Это было главное в нем. “...Когда все всколебалось от бурей переворотов, когда этим чадом отуманились и умозрительные головы германцев, Гете, — утверждал Уваров, — не только не увлекся общим потоком, но пребыл в величественном безмолвии”⁵.

Гете изображался Уваровым как воплощение аристократизма, презиравшего “чернь”, якобы не способную к самостоятельности в области политики и культуры. Совершенно конкретный политический смысл имел выдвинутый Уваровым тезис: “...Чернь в словесности, равно как и в политике, не способна управлять сама собой”⁶. О политическом руководителе позаботилась история. Это был Николай I. Что касается руководителя словесности, то эту роль, следуя “заветам” Гете, Уваров брал на себя.

Вступив в должность, Уваров принялся за осуществление своей программы. Уже 7 апреля 1833 г. специальным предписанием вменялось в обязанность всем цензурным комитетам и отдельным цензорам сообщать друг другу обо всех запрещаемых к печати произведениях, с тем чтобы исключить возможность одновременного представления в различные цензурные комитеты. В дальнейшем Уваров направил цензурному ведомству ряд других предписаний, предусматривавших новые стеснения печати⁷.

В ноябре 1836 г. по поручению Уварова член Главного управлении цензуры барон Ф. И. Бруннов составил записку “О дополнении существующих мер по

⁴ См.: Дурылин. С. Русские писатели у Гете в Веймаре // Литературное наследство. М., 1932. Т. 4 6.

⁵ Учен. зап. имп. Московского университета. М., 1833. Ч. 1. С. 83. П. Н. Берков указал, что этот перевод неточен и в некоторых местах не может быть использовен (Берков П. И. Из прошлого Академии наук. Заметки по поводу Гете гр. С. С. Уварова // Вестник АН СССР. 1933. № 9. С. 50). Следует добавить, что этот пере вод неполон — не переведены начало и конец речи Уварова.

6. Учен. зап. С. 85.

7. См.: Сборник постановлений и распоряжений по цензуре... С. 223.

части цензуры внутренней”⁸. В своей записке автор утверждал, что существующие цензурные постановления (§ 39 и 40 Устава о цензуре) недостаточны, так как они предоставляют одному лицу полное и неограниченное право одобрить то или иное издание. “...Одобрение книг и периодических изданий, - писал Бруннов, - зависит от произвола, от умышленного или неумышленного упущения одного только лица, следственно, нравственность и способность цензора составляет поныне единственное обеспечение правительства против вредного влияния опасных произведений и зломысляших сочинителей”.

В качестве “меры предохранения” против “покушения вредных сочинителей” автор записки предложил все поступающие в цензуру материалы разделить на три разряда и установить их многократное чтение разными цензорами. Для рассмотрения сочинений по точным наукам и грамматике, полагал Бруннов, достаточно одного цензора. Мнение о литературных, политических, исторических и философских произведениях цензор обязан представить на одобрение цензурного комитета. В том случае, если возникнут сомнения, комитет обязан поручить повторное рассмотрение издания другому цензору, рапорт которого послужит проверкой работы первого. Что касается периодических изданий, то Бруннов утверждал, что к ним цензурный Устав “весьма снисходителен”, так как по вине цензора может быть пропущена “самая вредная статья”. Он предложил обязать авторов и издателей представлять корректурные листы одновременно и цензору, и товарищу цензора, действующим независимо друг от друга. Учреждение должности товарища цензора, по мысли Бруннова, даст возможность высшему начальству контролировать действия внутренней цензуры.

22 января 1837 г. Уваров направил проект Бруннова попечителю Петербургского учебного округа М. А. Дондукову-Корсакову. Введение должности товарища цензора Дондуков-Корсаков считал неудобным: “Разделение ответственности в одном и том же предмете между двумя лицами, — писал он в своем ответе, — уничтожает всякую ответственность, если они равны, или она падает на одно лицо, если одно из них контролирует другое...Требовать, чтобы два лица, противупоставленные самим положением своим друг другу, действовали совершенно в одном духе, — невозможно...”. Соглашаясь, что главную опасность для правительства представляют периодические издания, Дондуков-Корсаков предложил предусмотреть основные случаи нарушения цензурного устава и меру ответственности издателей за каждый из них⁹.

Уваров оставил без внимания мнение Дондукова Корсакова и 27 марта 1837 г. представил Николаю I “всеподданнейший” доклад, в котором, в частности, говорилось: “Неоднократные примеры нарушения цензурных постанов-