Гаспаров м.Л. Филология как нравственность (Гаспаров м. Л. Записи и выписки. — м., 2001. — с. 98–100)

(дискуссия в журнале «Литературное обозрение». Эту заметку не хотели печатать, но оказалось, что именно ее выбрал для официального обличения М. Б. Храпченко, — пришлось напечатать)

Филология — наука понимания. Слово это древнее, но понятие — новое. В современном значении оно возникает в XVI-XVIII вв. Это время, когда складывалась основа мышления современных гуманитарных наук — историзм. Классическая филология началась тогда, когда человек почувствовал историческую дистанцию между собою и предметом своего интереса — античностью. Средневековье тоже знало, любило и ценило античность, но оно представляло ее целиком по собственному образу и подобию: Энея — рыцарем, а Сократа — профессором. Возрождение почувствовало, что здесь что-то не так, что для правильного представления об античности недостаточно привычных образов, а нужны и непривычные знания. Эти знания и стала давать наука филология. А за классической филологией последовали романская, германская, славянская; за филологическим подходом к древности и средневековью — филологический подход к культуре самого недавнего времени; и все это оттого, что с убыстряющимся ходом истории мы все больше вынуждены признавать близкое по времени далеким по духу.

Признание это дается нелегко. Мышление наше эгоцентрично, в людях других эпох мы легко видим то, что похоже на нас, и неохотно замечаем то, что на нас не похоже. Гуманизм многих веков сходился на том, что человек есть мера всех вещей, но когда он начинал прилагать эту меру к вещам, то оказывалось, что мера эта сделана совсем не по человеку вообще, а то по афинскому гражданину, то по ренессансному аристократу, то по новоевропейскому профессору. Гуманизм многих веков говорил о вечных ценностях, но для каждой эпохи эти вечные ценности оказывались лишь временными ценностями прошлых эпох, урезанными применительно к ценностям собственной эпохи. Урезывание такого рода — дело несложное: чтобы наслаждаться Эсхилом и Тютчевым, нет надобности помнить все время, что Эсхил был рабовладелец, а Тютчев — монархист, Но ведь наслаждение и понимание — вещи разные. Вечных ценностей нет, есть только временные, поэтому постигать их непосредственно нельзя (иначе как в порядке самообмана), а можно, лишь преодолев историческую дистанцию; и наводить бинокль нашего знания на нужную дистанцию учит нас филология.

Филология приближает к нам прошлое тем, что отдаляет нас от него, — учит видеть то великое несходство, на фоне которого дороже и ценнее самое малое сходство. Рядовой читатель вправе относиться к литературным героям «как к живым людям»; филолог этого права не имеет, он обязан разложить такое отношение на составные части — на отношение автора к герою и наше к автору. Говорят, что расстояние между Гаевым и Чеховым можно уловить интуитивно, чутким слухом (я в этом не уверен). Но чтобы уловить расстояние между Чеховым и нами, чуткого слуха уже заведомо недостаточно. Потому что здесь нужно уметь слышать не только Чехова, но и себя — одинаково со стороны и одинаково критически.

Филология трудна не тем, что она требует изучать чужие системы ценностей, а тем, что она велит нам откладывать на время в сторону свою собственную систему ценностей. Прочитать все книги, которые читал Пушкин, трудно, но возможно. А вот забыть (хотя бы на время) все книги, которых Пушкин не читал, а мы читали, гораздо труднее. Когда мы берем в руки книгу классика, то избегаем задавать себе простейший вопрос: для кого она написана? — потому что знаем простейший ответ на него: не для нас. Неизвестно, как Гораций представлял себе тех, кто будет читать его через столетия, но заведомо ясно, что не нас с вами. Есть люди, которым неприятно читать, неприятно даже видеть опубликованными письма Пушкина, Чехова или Маяковского: «ведь они адресованы не мне». Вот такое же ощущение нравственной неловкости, собственной неуместной навязчивости должно быть у филолога, когда он раскрывает «Евгения Онегина», «Вишневый сад» или «Облако в штанах». Искупить эту навязчивость можно только отречением от себя и растворением в своем высоком собеседнике.

Филология начинается с недоверия к слову. Доверяем мы только словам своего личного языка, а слова чужого языка прежде всего испытываем, точно ли и как соответствуют они нашим. Если мы упускаем это из виду, если мы принимаем презумпцию взаимопонимания между писателем и читателем, мы тешим себя самоуспокоительной выдумкой. Книги отвечают нам не на те вопросы, которые задавал себе писатель, а на те, которые в состоянии задать себе мы, а это часто очень разные вещи. Книги окружают нас, как зеркала, в которых мы видим только собственное отражение; если оно не всюду одинаково, то это потому, что все эти зеркала кривые, каждое по-своему. Филология занимается именно строением этих зеркал — не изображениями в них, а материалом их, формой их и законами словесной оптики, действующими в них. Это позволяет ей долгим окольным путем представить себе и лицо зеркальных дел мастера, и собственное наше лицо — настоящее, неискривленное. Если же смотреть только на изображение («идти по ту сторону слова», как предлагают некоторые), то следует знать заранее, что найдем мы там только самих себя.

За преобладание в филологии спорят лингвистика и литературоведение, причем лингвистика ведет наступательные бои, а литературоведение оборонительные (или, скорее, отвлекающие). Думается, что это не случайно. Филология началась с изучения мертвых языков. Все мы знаем, что такое мертвые языки, но редко думаем, что есть еще и мертвые литературы, и даже на живых языках. Даже читая литературу XIX века, мы вынуждены мысленно переводить ее на язык наших понятий. Язык в самом широком смысле: лексическом (каждый держал в руках «Словарь языка Пушкина»), стилистическом (такой словарь уже начат для поэзии XX в.), образном (на основе частотного тезауруса: такие словари уже есть для нескольких поэтов), идейном (это самая далекая и важная цель, но и к ней сделаны подступы

Только когда мы сможем опираться на подготовительные работы такого рода, мы сможем среди умножающейся массы интерпретаций монолога Гамлета или монолога Гаева выделить хотя бы те, которые возможны для эпохи Шекспира или Чехова. Это не укор остальным интерпретациям, это лишь уточнение рубежа между творчеством писателей и сотворчеством их читателей и исследователей.

И еще одно есть преимущество у лингвистической школы перед литературоведческой. В лингвистике нет оценочного подхода: лингвист различает слова склоняемые и спрягаемые, книжные и просторечные, устарелые и диалектные, но не различает слова хорошие и плохие. Литературовед, наоборот, явно или тайно стремится прежде всего отделить хорошие произведения от плохих и сосредоточить внимание на хороших. «Филология» значит «любовь к слову»: у литературоведа такая любовь выборочней и пристрастнее. От пристрастной любви страдают и любимцы и нелюбимцы. Как охотно мы воздаем лично Грибоедову и Чехову те почести, которые должны были бы разделить с ними Шаховской и Потапенко! Было сказано, что в картинах Рубенса мы ценим не только его труды, но и труды всех тех бесчисленных художников, которые не вышли в Рубенсы. Помнить об этом — нравственный долг каждого, а филолога — в первую очередь,

Ю. М. Лотман сказал: филология нравственна, потому что учит нас не соблазняться легкими путями мысли. Я бы добавил: нравственны в филологии не только ее путь, но и ее цель: она отучает человека от духовного эгоцентризма. (Вероятно, все искусства учат человека самоутверждаться, а все науки — не заноситься.) Каждая культура строит свое настоящее из кирпичей прошлого, каждая эпоха склонна думать, будто прошлое только о том и заботилось, чтобы именно для нее поставлять кирпичи. Постройки такого рода часто разваливаются: старые кирпичи выдерживают не всякое новое применение. Филология состоит на такой стройке чем-то вроде ОТК, проверяющего правильное использование материала. Филология изучает эгоцентризмы чужих культур, и это велит ей не поддаваться своему собственному: думать не о том, как создавались будто бы для нас культуры прошлого, а о том, как мы сами должны создавать новую культуру.

Задание 4. Рассмотрите таблицу «Категории текста книжных стилей». Дополните её сведениями из научной литературы. Подберите небольшие тексты различных стилей и подстилей, покажите, каким способом отражены в них те или иные категории.

Объект изучения	Предмет изучения
	Научный стиль	Художественный	Публицистический
а) категории естественного языка: времени, пространства, образности, экспрессии, отрицания, модальности, оценки, числа, рода, залога, наклонения и т.д.;	а) категории научности: связности, цельности, объективности, информативности.	а) категории художественного текста (образ автора, стиль, образность, художественное время и пространство, перцептивность, изобразительности, выразительности.	а) категории публ.т-та: модальности, оценки, интенциональности, образности, информативности, экспрессивности и т.д.
б) поля лексико-семантические и функционально-семантические, ассоциативные, метафорические как способы отражения картины мира художника; речевые процессы	б) поля концептуальные, терминологические системы	б) процессы, художественной речи, связанные с созданием автореферентной действительности.	б) процессы языкового манипулирования
в) формы (единицы) языковых и речевых уровней, их синтагмы и парадигмы (например, синонимический ряд, фонемный ряд, лексическая парадигма, предложение, сложное синтаксическое целое, фрагмент текста), тропы, фигуры (например, геминация, параллелизм), любые организованные словесные ряды.	Термины, дефиниции, тезисы, аргументы, факты, данные.	в) формы языкового выражения (КРС), предметные образы (героев, топос, интерьер); регистры, экспрессивность речи и т.д.	в) единицы публицистического текста: идеологемы, речевые акты, интенции автора

Задание 5. Прочитайте статью. Определите элементы метаязыковой рефлексии ученого. Выделите все термины, сгруппируйте их по признаку системности. Назовите критерии научности. Охарактеризуйте учёного как субъекта познания определённой эпохи.

Г.А. ЗОЛОТОВА. ПОНЯТИЕ ЛИЧНОСТИ/БЕЗЛИЧНОСТИ И ЕГО

ИНТЕРПРЕТАЦИИ

(Russian Linguistics, Vol.24, July 2000. pp. 103-115)

Хотя привычка к принятому и не свыше нам дана, все же нередко она оказывается подменой знания или камнем преткновения на пути к знанию.

Стоит обсудить два способа изучения грамматических реалий.

Школа приучила в "разборе предложений" "танцевать от печки" – от существительного в именительном падеже. Есть такое – значит, оно и подлежащее, нет его – значит, предложение бесподлежащное, односоставное (правда, относительно "номинативных" нет до сих пор согласия, подлежащее или сказуемое представлено единственным именем). Категориальные значения как подлежащего, так и сказуемого, и другие возможные способы их оформления в расчет не принимались.

Создавались правила игры, по которым мы как бы расшифровывали неизвестные письмена. Что видим – опознали по заданному признаку, а что оно выражает – этого мы как бы еще не знаем.

Для тех, кто принял эти правила и о семантике узнал после Морриса, так формировался путь к языку "от исследователя".

Между тем речь идет о живом языке, на котором мы говорим. И путь говорящего – от выражаемого смысла к воплощающей его структуре. Слушающий тоже не думает о подлежащем и сказуемом, его задача – понять смысл. Может быть, и для исследователя более естественно идти от категориального смысла?

В речевом процессе предложение не выдается порционно (сначала структурная схема, затем семантическая структура, как в Академической грамматике), облечение смысла в форму является нам в готовом результате: в материальном единстве знака и его значения и состоит феномен языка. Поэтому вопрос не в очередности изучения "плана содержания" и "плана выражения", а в их сущностной значимости. И внутриязыковая синонимия, и межъязыковые переводы подтверждают, что типовое содержание (семантическая структура) предложения – величина постоянная, первичная, оформление его – величина переменная, с возможной вариативностью (ср. В долине тихо; В долине тишина; Долина в мертвой тишине – Пушкин).

Очевидно, что семантическая, или смысловая, структура предложения держится на сопряжении предикативного признака с именем его носителя. Эти компоненты, составляющие основу, предикативный минимум предложения, могут предстать в разном, но всегда взаимообусловленном оформлении, и взаимные роли их остаются неизменными. Из этого следует, что в обсуждении синтаксических проблем решающий голос не принадлежит морфологии.

Это понимали думающие языковеды и педагоги еще во второй половине XIX века, когда на страницах научной печати сравнивали пары предложений: Я нездоров – Мне нездоровится. Мы в трауре – У нас траур. Письма пришли – Писем не пришло и под., недоумевая по поводу трактовки их учебниками как подлежащных и бесподлежащных (об этом см. Виноградов 1958).

Разумеется, слово, терминологическая номинация, закрепляющие познанное, конвенциональны, но менее удачны, если термин противоречит сути явления.

Вся эта преамбула должна объяснить, почему остается дискуссионным один из узловых пунктов классификации русского предложения – проблема личности-безличности, в чем причины накопившихся разногласий и какими могут быть пути их преодоления.

Итак, предложения типа

(а) Не работается. Больную знобит, Обидно, Детям весело, Её укачало в машине,

(б) Морозит, Морозно, Темнеет, За окном темно, На улице людно

трактуются грамматиками как безличные, односоставные. Чем, какими сущностными признаками мотивированы эти номинации?

Один из учебников поясняет: тем, что в них нет субъекта действия. Но в них нет и действия. Все эти предложения сообщают не о действии, а о состоянии. Но если у действия должен быть по природе вещей производитель, агенс, то у состояния должен быть носитель, субъект состояния. Состояние - это признак, состоянием характеризуется его носитель. В этом гносеологическая суть предложения.

Есть ли субъект состояния в "безличных" предложениях? Несомненно. В примерах группы (а) говорится о состоянии лица, личном душевном или физическом состоянии, которое вне лица, человека, непредставимо. И это лицо, субъект предложений, выражается определенными средствами – именем лица в дат. или винит, падеже. В примерах группы (б) говорится о состоянии среды, места, природы. И этот – не-личный, предметно-пространственный – субъект – носитель состояния выражается определенными средствами с локативным значением.

Предложение как речемыслительный акт не может состояться без приписывания признака его носителю, иными словами – без соотнесения возникающего смысла с действительностью – в категориях времени, модальности и лица. Ср.: Детям весело, Детям было весело,будет весело, было бы весело... Мне весело. Тебе весело, Ему, ей, нам, вам, им весело... Мне,тебе, ей нездоровится, нездоровилось...; На улице шумно, было шумно, будет, было бы шумно и т.д.

Именование глаголов типа (а) знобит, лихорадит, тошнит, мутит, а также (б) морозит, смеркается, светает и под. "безличными" оправдано отсутствием у них парадигмы лица (как и числа), их положением вне морфологической парадигмы. Но свое существование они реализуют только в предикативном сопряжении в категориях времени и модальности с именем субъекта-носителя названного признака: сема лица содержится в самом лексическом значении глаголов группы (а) и сема места-пространства в глаголах группы (б).

Глаголы группы (а) преодолевают "безличность" синтаксически: личная парадигма их воссоздается в предикативном сочетании: Меня тошнит, мутит, лихорадит, Тебя тошнит, Его, её, нас, вас, их тошнит, мутит, лихорадит. Лексико-морфологический признак "безличности" глаголов оборачивается синтаксическим признаком личности.

Глаголы группы (б) также формируют двусоставное предложение с локус-подлежащим, уже не "безличное", но ограниченное рамками 3 лица и "неличности" субъекта. Точнее было бы назвать предложения группы (б) неличными.

Ю.С. Степанов (1981, 149) по поводу общепринятого термина писал: "весьма неточный, не поддающийся обоснованию термин "безличные"...". Он же назвал предложения группы (б) локус-предложениями.

Как бы промежуточное положение между (а) и (б) занимают модели, во-первых, общеязыковая с комплексным обозначением личного субъекта двумя синтаксемами, соотносящимися семантически как целое и его часть, в которой локализуется состояние, но не вступающими в синтаксическую связь (У неё в боку колет, У него в глазах потемнело, Мне уши заложило). Разные взгляды на характер синтаксической связи в подобных предложениях обсуждались в работах Мгагек, Вгут (1962, 10), Апресян (1967, 159-161), Золотова (1973, 311-

312).

Во-вторых, модель индивидуально-авторская, с метафорическим заполнением позиции личного субъекта субъектом предметно-пространственным. Вот несколько излюбленных метафор Б. Пастернака:

Луга мутило жаром лиловатым...Этой ночью за парком знобило трясину...У земли потемнело в глазах...Ср.: Природу мутит... Сыро, холодно и жутко (Чехов).

Сказанное позволяет утверждать, что приведенные предложения представляют тип двусоставных моделей личных - группа (а) - и неличных, локативно-субъектных - группа (б). <…>

Время, отделяющее нас от пытливых русистов XIX века, не прошло для лингвистики даром. Тогда дискуссию удалось прикрыть авторитарным напоминанием, что подлежащее – по определению – является именем в именительном падеже, а на нет и суда нет.

Добавим некоторые соображения об отношении синтаксиса предложения и синтаксиса слова.

В чем же грамматическая специфика рассматриваемых предложений, если это не свойство "безличности"? Сопоставим сходства и различия между моделями:

(1) Я (не) пою (2) Мне (не) поётся

(3) Я (не) сплю (4) Мне (не) спится

Предложения (1) и (3) противопоставлены лексически как сообщения о действии и о состоянии. Предложение (2) приобретает конструктивно-семантическое значение непроизвольного состояния. Действие, как правило, активно и зависит от воли субъекта. Состояние (3) может быть и произвольным (Я не сплю, потому что надо закончить работу), но состояние (4) маркировано как непроизвольное, инволюнтивное. Таким образом, примеры (2), (3), (4) объединены значением состояния, но (2) и (4) – значением состояния инволюнтивного, маркированность которого выражается структурно-семантически. Маркированность инволюнтивного состояния и есть грамматическое значение так называемых безличных предложений, которые поэтому целесообразно и называть инволюнтивными.

В таких же парах представлена специфическая русская модель с субъектом – стихийным каузатором: (1) Волны унесли весло – Волнами унесло весло; ср.: Дед унёс спички (не: Дедом унесло...), (2) Ветер сломал берёзку – Ветром сломало берёзку; ср.: Прохожий сломал берёзку (не: Прохожим сломало…). При стихийном каузаторе инволюнтивность объединяет оба синонимических варианта, но во втором она маркирована. Эти дистинктивные оттенки значений синонимических партнеров используются в текстах для создания эффекта активизации, персонификации стихийной силы.

Поскольку способ воздействия стихийных сил ограничен, имя каузатора нередко оказывается избыточным: залило подвал – ясно, что водой; занесло, замело дорогу – снегом; несёт, и т.д.: Вьюга мне слипает очи. Все дороги занесло (Пушкин); Байкал к утру здорово раскачало (Шукшин).

Разновидность модели со стихийным каузатором можно видеть в предложениях, сохраняющих, по-видимому, давние следы мифологического мировосприятия. Личный субъект инволюнтивного состояния в вин. или дат. падеже предстает в них объектом благоприятного или неблагоприятного воздействия какой-то "неведомой силы", судьбы, рока, обстоятельств.

Невольно к этим грустным берегам Меня влечёт неведомая сила (Пушкин);

Куда тебя леший несёт?

Ну, вот и опять дёрнул меня чёрт Дёрнуло меня с ним связаться

за язык (Шолохов). <…>

Можно вывести такое заключение, что русский язык не отличается наличием особых односоставных безличных структур, но в рамках двусоставных предложений во всех языках универсально различаются предикативные значения действия, акциональные, и неакциональные, инволюнтивные. Русскому языку, по-видимому, свойственно большее разнообразие, конструктивное, смысловое и экспрессивно-оценочное, оттенков инволюнтивности, из которых выбирает нужное говорящий согласно своим коммуникативным потребностям.

Общая картина русских предложений в отношении к инволюнтивности может быть схематизирована в следующей таблице:

Таблица.

Предложения, соотносительные по признаку инволюнтивности.

Типы предложений	Немаркированные по инволюнтивности			Маркированные по инволюнтивности
	С названным субъектом	С неназванным субъектом	С названным субъектом		С неназванным субъектом
1. С личным субъектом	Я пою, играю Я слышу шаги Я скучаю	Пою, играю Слышу шаги Скучаю	Мне не поётся Мне слышатся шаги Мне скучно		Не поётся Слышатся шаги Скучно
2. С неличным субъектом
а) локативным (предметно- пространств.)	Двор шумный	-	Во дворе шумно		Шумно
(б) стихийным каузатором	Ветер сорвал крышу	-	Ветром сорвало крышу		Крышу сорвало.
(в)стихийно- мифологическим каузатором	Какая нелёгкая тебя принесла?	-	Каким ветром тебя занесло.		Принесло тебя не вовремя!

Итак, "безличные", а точнее инволюнтивные предложения среди моделей русского синтаксиса занимают системное место в сопоставленных и противопоставленных рядах по различительным признакам акциональности / неакциональности, личности /неличности, волюнтивности/инволюнтивности, названности/значимой неназванности субъекта, совпадения/несовпадения субъекта речи и субъекта состояния, маркированности/немаркированности

тех или иных признаков, монопредикативности / полипредикативности, экспрессивной окрашенности и коммуникативно-текстовых функций.

И если "английский язык обычно представляет все жизненные события, происходящие с нами, так, как будто мы всецело управляем ими, как будто все наши ожидания и надежды находятся под нашим контролем, даже ограничения и вынужденные действия представлены в нем именно с такой точки зрения" (Вежбицкая 1996, 56), – если бы это было справедливо, – такая характеристика языка, подобным образом модифицирующего, обедняющего и сковывающего человеческие проявления, могла бы вызвать сочувствие к его носителям.

Тот факт, что в русском языке сосуществуют две конструкции со значением стихийной каузации Его убило молнией и Его убила молния, свидетельствует не о том, что русской культуре свойственно представлять мир как не поддающийся человеческому разумению, а о том, что русский язык различает маркированную и немаркированную стихийность воздействия, во втором случае придающий каузатору некоторый выразительный оттенок как бы персонифицированности, если это нужно говорящему. Этот же пример подтверждает, что агентивность, активность или "инволитивность,бесконтрольность" субъекта не определяется именит. падежом (ср.: Его убила молния – Его убила мафия).

"Безличные" предложения созданы языком для выражения состояния, и неоправданно требовать от них несвойственных им признаков. Признаки же действия обнаруживаются в слове не потому, что оно – глагол, а там и тогда, где глагол имеет акциональное значение. Глаголы скучать, грустить, тревожиться не противостоят "предикативным наречиям" скучно, грустно, тревожно как названия эмоций активных и контролируемых пассивным, неволитивным, бесконтрольным. И то и другое - названия личных состояний инволюнтивных, а степень самоконтроля зависит от индивидуальных качеств личности.

Если предначертанность, упрежденность или власть грамматической привычки не сковывают исследовательскую мысль, система русского предложения остается открытой для еще многих содержательных поисков и находок.

Задание 6: Используя научно-методическую литературу и школьные учебники, напишите небольшую аналитическую заметку об изучении в школе: а) категории состояния; б) форманта –ТЬ. Представьте в тексте свою метаязыковую рефлексию. К какому дискурсу, научному (лингвистическому), психологическому, философскому или педагогогическому вы отнесёте свои размышления?