3. Начнём с Рая.

Русский Север безоговорочно – а старообрядческое Поморье с особой страстностью – принимает позицию новгородского владыки Василия Калики в его споре с тверским епископом Феодором. Суть их споров – природа и местонахождение Рая: первый задавал ему земные координаты, говоря о возможности попасть туда уже в этой жизни – второй относил к небесам, заложив традицию таких его определений как выспренний (оторванный от чувственной яви – возвышающийся над нею) и мысленный (лишённый всякой материальности – идеальный, ментальный, умопостигаемый).

Северяне хотели посетить Рай здесь и сейчас.

Здесь – то бишь в предметном мире: чтобы на карте можно было указать, где находится Эдем.

Это здешнее, тутошнее!

Хотя и прикровенное, труднодоступное.

Рай при всех подходах – нечто трансцендентное: находящееся по ту сторону – за чертой.

Но эта черта может быть проведена по-разному.

Или она разделяет землю и небо.

Или разграничивает землю на профанную и сакральную области.

Северяне исходили из маркировки второго типа.

Василий Калика утверждает: новгородцы нашли Рай.

Где?

На высоких широтах – точной привязки нет: то ли в Студёном (Белом) море – то ли в море Дышащем. (Ледовитый океан).

Сирины в уникальном свидетельстве-мифе не называются.

Однако их определяющая роль в происходящих событиях несомненна.

Приведём обширную цитату.

Она очень важна для понимания духа, господствовавшего на Русском Севере:

А то место святого рая находил Моислав-новгородец и сын его Иаков. И всех их было три юмы, и одна из них погибла после долгих скитаний, а две других ещё долго носило по морю ветром и принесло к высоким горам. И увидели на горе той изображение Деисуса, написанное лазорем чудесным и сверх меры украшенное, как будто не человеческими руками созданное, но Божиею благодатью. И свет был в месте том самосветящийся, даже невозможно человеку рассказать о нём.

И долго оставались на месте том, а солнца не видели, но свет был многообразно светящийся, сияющий ярче солнца. А на горах тех слышали они пение, ликованья и веселья исполненное. И велели они одному из товарищей своих взойти по шегле на гору эту, чтобы увидеть, откуда свет и кто поёт ликующими голосами; и случилось так, что когда он взошёл на гору ту, то тотчас, всплеснув руками и засмеявшись, бросился от товарищей своих на звук пения. Они же очень удивились этому и другого послали, строго наказав ему, чтобы, обернувшись к ним, он рассказал о том, что происходит на горе. Но и этот так же поступил, не только не вернулся к своим, но с великой радостью побежал от них. Они же страха исполнились и стали размышлять, говоря себе: «Даже если и смерть случится, то мы бы хотели узнать о сиянии места этого». И послали третьего на гору, привязав верёвку к его ноге. И тот захотел так же поступить: всплеснул радостно руками и побежал, забыв от радости про верёвку на своей ноге. Они же сдёрнули его верёвкой, и тут же оказался он мертвым. Они же устремились оттуда прочь: нельзя им было дальше ни смотреть на это — на эту светлость неизреченную, ни слушать веселья и ликованья. А дети и внучата этих мореходов и теперь, брат, живы-здоровы [8, с. 47-49].

Сладостная музыка сирина – а ведь это райское, благодатное, от небес идущее! – приносит новгородцам погибель.

Почему?

Очевидно, граница, отделяющая нас от Рая – не только пространственная, но и темпоральная: по эту сторону – время, по ту сторону – вечность.

Изоморфна ли этому противоложению другая оппозиция: жизнь – смерть?

Среди северян утвердилось мнение: если слышишь сирина – тебя уж нет среди живых.

Ты умер.

Но ведь внемлешь дивному благозвучию!

Значит, смерть относительна.

Однако тем, кто остался в дольних измерениях, нельзя передать оттуда сколь нибудь надёжную – достоверную – информацию.

Её замещают символы, мифологемы.

За таковыми стоит какая-то высшая правда.

Но она – несказанная.

Миф о пении сирина замечателен тем, что он – как никакой другой – с потрясающей образной силой передаёт мысль о несоизмеримости жизни и смерти. Или: жизни преходящей – и жизни вечной.

Отсюда нельзя заглянуть туда.

Разве на миг может приоткрыться смотровая щёлочка.

Тут же затянется!

Ничего толком не успеешь разглядеть.

Но общие впечатления, полученные в этих состояниях, станут для культуры сильнейшим импринтингом – направят её духовный поиск.

Чудесный миг будет воспет.

Что узрел?

Нельзя доказать – нельзя опровергнуть.

Великая неопределённость!

Она благоприятна для свободных устремлений духа.

Прежде всего – для игры фантазии, которая вовсе не беспочвенна: её питают архетипы.

Вот что о сирине пишет протопоп Аввакум – естественно, что сей текст читали и чтили создатели выгорецких лубков:

Сирин “есть птица краснопеснивая”.

Обретается она “к востоку близ рая, во аравитских странах, в райских селениях живёт и, егда излетает из рая, поёт песни красныя и зело неизреченны и невместимыю человечю уму; егда же обрящет ея человек и она узрит его, тогда и паче прилагает сладость пения своего. Человек же слышавше забывает от радости вся видимая и настоящая века сего и вне бывает себя, мнози же и умирают слушавше, шествуя по ней, понеже красно и сладко пение, и есть не захочет горюн, от желания своего» [3, с. 255].

Очень информативно!

Скажем по-современному: наш слух не приспособлен к музыке Рая – другие у неё частоты.

Губительные для нашего тленного существования.

Тем не менее преадаптация к Раю возможна.

Вот и лубки с сиринами служат этой цели.

Они предуготовляют нас к небывалому.

И вместе с тем как бы предупреждают: форсировать обретение Рая – дело рискованное, смертельно опасное.

Нам явлена двууровневая модель мира.

На нижнем и верхнем уровнях – разные режимы.

Имеется разделительный – охранительный – барьер.

Снимешь его в суетной поспешности – и сверху хлынет на тебя столь мощный поток благодати, что ты просто не выдержишь напора: отпустишь душу.

Мы сказали: несозмеримость.

У Аввакума другое – близкое по смыслу – наиточнейшее слово: невместимость.

Колоссальный перепад уровней!

Похоже на кессонную болезнь: тебя слишком быстро выносит в горние сферы – не успеваешь перестроиться.

Смерть на пике блаженства – в максимуме эйфории – при невероятном всплеске умоисступления: это и прекрасно, и трагично.

Мы говорим о бессознательном.

О находящемся вне рефлексии.

О потаённом.

Нацеливая на райского гостя пушки, люди неявно восстают против смерти – земное для них пока предпочтительней небесного.

Чаянье Рая: тут нет косвенных признаков танатофилии?

Миф о сирине ставит фундаментальные и философские, и психологические проблемы.

Лубок с райской птицей, где люди требуют от сирина улететь восвояси, стоит прозрений Зигмунда Фрейда и Сабины Шпильрейн.