Дополнительный материал

К 1945 г., по официальным советским данным, были полностью или частично разрушены 1700 городов, 70  тыс. сёл и деревень, около 32 тыс. промышленных предприятий, 65 тыс. км железнодорожных путей. Без крыши над головой остались от 25 до 35 млн чел.

Поголовье лошадей сократилось по сравнению с довоенным уровнем вдвое, крупного рогатого скота — на 20%. В соответствии с четвёртым (первым послевоенным) пятилетним планом около 40% инвестиций направлялись на восстановление разрушенного.

Убыль населения не поддается точным подсчётам. Достоверных данных о численности жителей СССР в 1945—1949 гг. нет. В 1950 г. в нашей стране насчитывалось 178,5 млн населения (в конце 1939 г. — 194,1 млн).

Не совсем ясно, включены ли в эту цифру обитатели лагерей (не менее 2,5 млн в 1948 г.) и спецпоселенцы (их численность в послевоенные годы составляла от 2 до 3 млн).

Советская лагерная система, возникшая ещё в 1920-е гг. и ставшая в последующее десятилетие важнейшим фактором политического, социального и экономического развития страны, после войны претерпела ряд изменений.

В некоторых случаях политических заключённых (официально так не именовавшихся) содержали отдельно от уголовников.

Появились каторжные лагеря, в том числе и такие, которые можно назвать лагерями смерти.

Зэки, которым явно не суждено было выйти на свободу, добывали урановую руду, работали на приполярных золотых приисках (на Колыме такая практика существовала, впрочем, ещё до войны), прокладывали Северо-Восточную железную дорогу в почти непригодных для жизни районах (эта дорога так и не была принята в эксплуатацию).

К жизни заключённых после войны стали, однако, относиться несколько бережнее: растранжиривать рабочую силу было не по-хозяйски.

Экономическую эффективность лагерного труда разные исследователи оценивают по-разному; исчерпывающие данные, на основании которых можно было бы сделать однозначные выводы, отсутствуют.

Бесспорно, что почти бесплатный труд зэков должен был оказаться рентабельным даже при низкой производительности. Однако трудно подсчитать, какую долю извлекаемой государством-рабовладельцем прибыли приходилось тратить на содержание охраны и различных звеньев карательного аппарата, без которого было бы невозможно пополнение лагерей.

Возможно, основным экономически значимым результатом существования лагерной системы была даже не низкая себестоимость произведённого трудом заключённых (зачастую продукция была не слишком и нужна — оценить её полезность в условиях нерыночной экономики невозможно).

Выгода заключалась в другом: государству-работодателю можно было не слишком заботиться о повышении уровня жизни и условий труда вольнонаёмных (чаще всего условно вольнонаёмных) тружеников, обитавших в социальном и — порой — географическом соседстве с лагерями.

Ещё одна особенность существования лагерей в позднесталинское время — зарождение движения сопротивления.

Это отчасти было связано с тем, что после войны значительную часть заключённых по политическим статьям составляли люди, прошедшие фронт, умевшие постоять за себя и лишённые иллюзий.

Новых лагерников побаивались не только уголовники, которым в 1930-е гг. легко удавалось держать в страхе партийцев-интеллигентов, веривших в благодетельность коммунистической власти, а собственную судьбу воспринимавших как трагическое недоразумение.

На бывших фронтовиков (по какую бы сторону фронта они ни воевали) с опаской смотрела и охрана.

Именно в послевоенные годы произошли наиболее крупные лагерные восстания: в Печоре (1948), в Салехарде (1950), в Экибастузе (1952), в Воркуте и Норильске (1953), в Кенгире (1954).

Брожение в лагерях усилилось после смерти Сталина и ареста Берия (1953).

В 1949 г., по неполным данным, насчитывалось около 2,5 млн спецпоселенцев. В основном это были немцы (примерно 1,1 млн человек). К кавказским этносам принадлежало от 600 до 800 тыс. депортированных (в некоторых документах в число кавказцев включали и калмыков).

Сведения о численности депортированных крымских татар весьма разнятся (от 180 до 250 тыс.).

Спецпоселения, возникшие в ходе коллективизации и «ликвидации кулачества как класса», постепенно превратились в резервации для неугодных властям этносов. «Бывших кулаков» среди спецпоселенцев в 1949 г. насчитывалось лишь около 5%.

Оказавшиеся в спецпоселениях были ограничены не только в выборе работы и в возможности передвигаться. Комендант давал разрешение или налагал запрет на брак, если жених и невеста не были приписаны к одному поселению, позволял (а чаще не позволял) молодым людям продолжить образование.

Жалобы в вышестоящие инстанции могли быть квалифицированы как контрреволюционный акт и повлечь за собой заключение. За побег из спецпоселения обычно полагалось 25 лет лагерей.

Точных данных о погибших в ходе переселений этносов во время войны нет. По некоторым оценкам, до назначенного властями места добиралось лишь 70—80% изгнанников. В пути гибли в основном женщины, дети, старики.

Массовые переселения показались Сталину настолько удачным средством разрешения межэтнических противоречий и иных конфликтов, что широко применялись и за пределами СССР, на территориях, попавших после войны в советскую сферу влияния.

С согласия западных союзников, полученного ещё в Ялте, миллионы немцев высылались из Восточной Пруссии, из Судетской области, из Силезии, из иных областей, отошедших к Польше, Чехословакии, Советскому Союзу.

Поляков депортировали с территории Украины, Белоруссии.

В целях борьбы против отрядов Украинской повстанческой армии из пограничных с СССР районов Польши вывезли украинцев.

В Западной Европе депортации не были сопряжены с массовой гибелью людей; «перемещённые» поляки или немцы получали куда больше возможностей нормально обустроиться в новых местах, чем те, кому Сталин определил обитать в спецпоселениях. Однако безболезненной и бескровной депортация не могла быть (и не была) нигде и никогда.