2. Комплексные диктанты

2.1. Перепишите, вставляя пропущенные буквы и знаки препинания

Дорога

Какое странное, и несущее, и чудесное в слове дорога!.. И как чудна она сама эта дорога! Ясный день, осенние листья холодный воздух… Покрепче в дорожную шинель, шапку на уши, тесней и уютней прижмёшься к углу! В последний раз пробежавшая дрожь прохватила члены, и уже сменила её приятная теплота. Кони мчатся. Как соблазнительно крадётся дремота и смежаются очи! И уж сквозь сон слышатся и "Не белы снеги", и сап лошадей, и шум колёс, и уже храпишь, прижавшись к углу своего соседа. Проснулся - пять станций убежало назад; луна, неведомый город, церкви с старинными деревянными куполами и чернеющимися остроконечьями, тёмные бревенчатые и белые каменные дома. Сияние месяца там и там, будто белые полотняные платки, развешивались по стенам, по мостовой, по улицам, косяками пересекают их чёрные, как уголь, тени, подобно сверкающему металлу, блистают вкось озарённые деревянные крыши, и нигде ни души: всё спит. Один-одинёшенек разве где-нибудь в окошке брезжит огонёк: мещанин ли городской тачает свою пару сапог, пекарь ли возится в печурке - что до них? А ночь! Небесные силы! Какая ночь совершается в вышине! А воздух, а небо, далёкое, высокое, там, в недоступной глубине своей, так необъятно, звучно и ясно раскинувшееся! Но дышит свежо в самые очи холодное дыхание и убаюкивает тебя, и вот уже дремлешь, и забываешься, и храпишь, и ворочается сердито, почувствовав на себе тяжесть, бедный, притиснутый в углу сосед. Проснулся: и уже опять перед тобою поля и степи, нигде ничего - везде пустырь, всё открыто.

Верста с цифрой летит тебе в очи, занимается утро, на побелевшем холодном небосклоне золотая бледная полоса, свежее и жёстче становится ветер - покрепче в тёплую шинель!

(Н. В.Гоголь, 298 слов).

Капитан

Словно затравленный волк, бледный и озлобленный, с горящими глазами, всё ещё не теряя самообладания, капитан, точно приросший к мостику, жадно и сердито озирался вокруг, ища спасения людей и судна. Казалось, он чувствовал эти взгляды, полные мольбы и укора, устремлённые на него, и мысль, что он виноват в гибели, снова пронеслась в его голове, заставив болезненно вздрогнуть мускулы его напряжённого, страшно серьёзного в эту минуту лица. Спасения, казалось, не было. Прошло не более минуты, как судно понеслось на гряду скал, и капитан, переживший в эту минуту целую вечность, к ужасу своему, не находил выхода. Ещё десяток минут, и корабль наскочит на камни, и там общая смерть.

Но вдруг глаза его впились в небольшой заливчик, вдавшийся в берег справа, впились и блеснули радостным блеском, озарив всё его лицо. И в то же мгновение он крикнул в рупор громким, уверенным и повелительным голосом: «Ставить паруса!» Этот уверенный голос пробудил во всех какую-то смутную надежду, хотя никто и не понимал пока, к чему ставятся паруса, только старый штурман, уже приготовившийся к смерти и по-прежнему спокойно стоявший у компаса, весь встрепенулся и с восторженным удивлением взглянул на капитана. Штурман оживился и стал смотреть на этот самый заливчик, почти закрытый возвышенными берегами.

Матросы, стремительно качавшиеся на реях, и без подбадривания, в надежде на спасение, торопились поднимать паруса, несмотря на адский ветер, грозивший каждое мгновение сорвать их в море или на палубу. Одной рукой держась за рею и прижавшись к ней, другой, свободной рукой, каждый матрос делал своё адски трудное дело на страшной высоте при ледяном ветре. Приходилось цепляться за мякоть паруса и рвать до крови ногти.

Наконец минут через восемь, во время которых корабль приблизился к скалам настолько близко, что можно было видеть простым глазом черневшие по временам высокие камни, паруса были поставлены, и судно снова, как послушный конь на доброй узде, бросилось к ветру и, накренившись, почти чертя воду бортом, понеслось теперь к берегу, оставив влево за собой страшную гряду камней.

(К. Станюкович, 318 слов).

Кроншнепы

Знаю, мало кто сидел ранней весной на болотах в ожидании тетеревиного тока, и мало слов у меня, чтобы хоть намекнуть на всё великолепие птичьего концерта перед восходом солнца. Часто я замечал, что первую ноту в этом концерте берёт кроншнеп. Это очень тонкая трель, совершенно непохожая на всем известный свист. После, когда закричат белые куропатки, зачуфыркают тетерева и токовик иногда возле самого шалаша заведёт своё бормотание, тут уж бывает не до кроншнепа, но потом при восходе солнца в самый торжественный момент непременно обратишь внимание на песню кроншнепа, очень весёлую и похожую на плясовую: эта плясовая так же необходима для встречи солнца, как журавлиный крик.

Раз я видел из шалаша, как среди чёрной петушиной массы устроился на кочке серый кроншнеп, самка: к ней прилетел самец и, поддерживая себя взмахами своих больших крыльев, ногами касался спины самки и пел плясовую. Тут, конечно, весь воздух дрожал от пения всех болотных птиц, и, помню, лужа при полном безветрии волновалась от множества пробудившихся в ней насекомых.

Как-то вечером я вышел в болото промять собак. Собаки, высунув языки, бегали и время от времени ложились, как свиньи, брюхом в болотные лужи. Вдруг показалась большая птица, стала тревожно кричать и описывать вокруг нас большие круги. Прилетел и другой кроншнеп и тоже стал с криком кружиться, третий, очевидно, из другой семьи, пересёк круг этих двух, успокоился и скрылся. Мне нужно было в свою коллекцию достать яйцо кроншнепа, и, рассчитывая, что круги птиц непременно будут уменьшаться, если я буду приближаться к гнезду, и увеличиваться, если удаляться, я стал, как в игре с завязанными глазами, по звукам бродить по болоту.

Наконец, обе собаки, схватив верхним чутьём, сделали стойку. Я пошёл по направлению их глаз и носов и увидел на полоске мха три большие яйца.

Как хорошо мне было в неприступных болотах и какими далёкими эпохами земли веяло от этих больших птиц с длинными кривыми носами на гнутых крыльях пересекающих диск красного солнца!

(М.Пришвин, 318 слов).

Лесная сказка

Для нас, охотников, особенную прелесть имеет незабываемый час солнечного заката. Чудесная, волшебная наступает в лесу тишина. Ещё поёт, разливается, как бы не в силах сдержаться, неугомонный музыкант дрозд; сидя на вершине дерева, страстно воркует освещённый золотым лучом закатного солнца дикий голубь; спохватится, прокукует и, как бы поперхнувшись, умолкнет кукушка. Последние звуки в лесу подчёркивают наступающую тишину. Но уже по-вечернему тихо и прохладно под деревьями. Нарушая наступившую тишину, прогудит жук и, зацепившись за ветку, свалится к ногам охотника на землю. Тихо и влажно крича, весь золотой в лучах закатного солнца, пролетит над головой охотника первый вальдшнеп и, как бы на секунду приостановившись, медленно потонет над сквозными вершинами леса.

Ещё никогда не доводилось мне видеть на токах такого необычайного количества глухарей. Я сидел в бархатном кресле, а они слетались, иногда обдавая меня ветром своих сильных крыльев, низко садились на голые, сквозившие на золоте неба деревья. Я сидел очарованный, не шевелясь, боясь двинуться, чтобы не испугать сидевших птиц. Длинноволосые вальдшнепы один за другим непрерывно тянули над лесом.

Я сидел до позднего вечера, до ночной темноты. До самой ночи глухари пели, дрались, перелетали. Сидя на месте, я видел поющих, дерущихся птиц, - такими чудными, сказочными казались они мне.

Не желая тревожить птиц, я решился остаться до утра на току. Развалившись в ночном кресле, я засыпал и просыпался, курил трубку и слушал, как пошевеливаются надо мною, покряхтывают спящие птицы. Кричали и стонали зайцы, было слышно, как прошли краем болота лоси. Не разжигая огня, я провёл среди тока всю ночь. Картина невиданного спящего тока рисовалась моему воображению.

Странное дело: утром глухариный ток молчал. Медленно наступил рассвет, на фоне просветлевшего неба выступили чёрные ветви деревьев, но ни единого звука не слышалось на спящем току.

Больше я не мог оставаться на току и, огорчённый неожиданной неудачей, тронулся в путь к своему костру. Необычайная перемена наступала в лесной природе: гнилой, холодный, почти непроницаемый туман надвинулся из залива.

(И. Соколов-Микитов, 310 слов).

Летом

Был прекрасный июльский день, один из тех дней, которые случаются только тогда, когда погода установилась надолго. С самого раннего утра небо ясно: утренняя заря не пылает пожаром: она разливается кротким румянцем. Солнце не огнистое, не раскалённое, как во время знойной засухи, не тускло-багровое, как перед бурей, но светлое и приветно-лучезарное, мирно всплывает над узкой и длинной тучкой. Верхний тонкий край растянутого облачка сверкает змейками; блеск их подобен блеску кованого серебра. Но вот опять хлынули играющие лучи, - и весело и величаво, словно взлетая, поднимается могучее светило. Около полудня обыкновенно появляется множество круглых высоких облаков, золотисто-серых, с нежными белыми краями. Подобно островам, разбросанным по бесконечно разлившейся реке, обтекающей их глубоко прозрачными рукавами, они почти не трогаются с места; далее, к небосклону, они сдвигаются, теснятся, синевы между ними уже не видать, но сами они уже также лазурны, как небо: они все насквозь проникнуты светом и теплотой. Цвет небосклона, лёгкий, бледно-лиловый, не изменяется весь день и кругом одинаков; нигде не темнеет, не густеет гроза; разве кое-где сверху вниз протянутся голубоватые полосы: то сеется едва заметный дожь. К вечеру эти облака исчезают; последние из них, черноватые и неопределённые, как дым, ложатся розовыми клубами напротив заходящего солнца; на месте, где оно закатилось, так же спокойно, как спокойно взошло на небо алое сиянье, стоит недолгое время над потемневшей землёй, и, тихо мигая, как бережно несомая свечка, затеплится на нём вечерняя звезда.

В такие дни краски все смягчены, светлы, но не ярки, на всём лежит печать какой-то кротости. В такие дни жар бывает иногда весьма силён, иногда даже "парит" по скатам полей, но ветер разгоняет, раздвигает накопившийся зной, и вихри-круговороты - несомненный признак постоянной погоды - высокими белыми столбами гуляют по дорогам через пашню. В сухом и чистом воздухе пахнет полынью, сжатой рожью, гречихой, даже за час до ночи вы не чувствуете сырости. Подобной погоды желает земледелец для уборки хлеба.

(И. Тургенев, 304 слова).

Любимец матросов

Ненависть нового старшего офицера к Куцему и его угроза выбросить матросскую собаку за борт были встречены общим глухим ропотом команды. Все, казалось, удивлялись этой бессмысленной жестокости - лишить матросов их любимца, который в течение двух лет плавания доставлял им столько развлечений среди однообразия и скуки суровой жизни и был таким добрым, ласковым и благодарным псом, платившим искренней привязанностью за доброе к нему отношение людей, которое он наконец нашёл после нескольких лет бродяжнической и полной невзгод жизни на улицах города.

Смышлёный и переимчивый, быстро понимавший разные предметы матросского преподавания, каких только штук не проделывал этот смешной и некрасивый Куцый, вызывая общий смех матросов и удивляя их своей действительно необыкновенной понятливостью! И сколько удовольствия и утехи доставлял он нетребовательным матросам, заставляя их на время забывать и тяжёлую морскую жизнь на длинных океанских переходах, и долгую разлуку с родиной!

Когда раздавался свисток и вслед за тем окрик боцмана, Куцый вместе с подвахтенными летел стремглав наверх и развлекал вахтенных во время их тяжёлых вахт. Когда свистели к водке, Куцый вместе с матросами присутствовал при раздаче и затем во время обеда обходил на задних лапах сидящих по артелям матросов, отовсюду получая щедрые подачки и весело лаял в знак благодарности.

После обеда, когда подвахтенные отдыхали, Куцый неизменно ложился у ног Кочнева, пожилого и угрюмого матроса, горького пьяницы, к которому питал необыкновенно нежные чувства и выказывал трогательную преданность. Он глядел матросу в глаза и всегда вертелся около него, видимо, несказанно довольный, когда Кочнев погладит.

Во время ночных вахт Куцый обязательно бывал при Кочневе, и когда тот сидел на носу, на часах, обязанный "смотреть вперёд", пёс нередко выполнял вместо своего приятеля обязанности часового. Он добросовестно мок под дождём, продуваемый насквозь свежим ветром, и, насторожив искусанные уши, зорко всматривался вперёд, в темноту ночи, предоставляя матросу, закутанному в дождевик и согретому шерстью собаки, слегка вздремнуть, поклёвывая носом.

(К. Станюкович, 320 слов).

Мастеровые

Ноябрь стоял тёмный и грязный, земля всё ещё была чёрной. В просторной и низкой конторе, некогда побеленной мелом, было очень тепло и сыро, густо воняло махоркой, жестяной лампочкой, горевшей на верстаке, сапожным варом, но мастеровые Сверчок и Василий, ночевавшие в этой вони и каждый день часов по десяти-одиннадцати сидевшие в ней с согнутыми спинами, были, как всегда, очень довольны своим помещением. С узеньких подоконников капало, на грязновато-чёрных стёклах сверкал и резко, отчётливо белел липкий, мокрый снег.

Мастеровые молча работали. Слышалось только завывание ветра, потрясавшего порою весь флигель, постукивание по хомутам, которые делал Василий и старчески-детское дыхание лысого Сверчка, возившегося над шлеёй.

Лампочка, облитая керосином, стояла на самом краю верстака и как раз посередине между работавшими, чтобы видней было обоим, но Василий то и дело подвигал её к себе своей сильной, жилистой, смуглой рукой, засученной по локоть. Сила и уверенность чувствовалась во всей осанке этого черноволосого человека, похожего на малайца, и всегда казалось, что Сверчок, маленький и, несмотря на видимую бодрость, весь разбитый, побаивается Василия, никогда ничего не боявшегося. Казалось это и самому Василию, усвоившему себе манеру как бы в шутку, на забаву окружающим покрикивать на Сверчка.

Василий, держа между коленками, прикрытыми засаленным фартуком, новый хомут, обтягивал его тёмно-лиловой тонкой кожей. Он низко наклонил свою большую голову с чёрными влажно-курчавыми волосами, перехваченными ремешком, и работал с той приятной, ладной напряжённостью, которая может удаваться только людям с талантом.

Напряжённо работал и Сверчок, но напряжённость эта была иного рода. Он прошивал кольцом новую розово-телесного цвета шлею, с трудом накалывая, попадал в дырку, приноравливая при этом к свету лысую голову и смешно шевеля языком. По-детски темны были его чёрные глазки, похожие на маслинки, а лицо имело слегка лукавый, насмешливый вид: нижняя челюсть выдавалась, а верхняя губа, на которой виднелись тонкие, маленькие, чёрные усики, западала. По наклонённому к шлее лицу Сверчка было видно только то, что ему темно и трудно.

(И. Бунин, 307 слов)

На Волге

Внизу, у подножия Молодецкого кургана, слышно плескалась Волга и разливалась, как море: у кургана Уса впадает в Волгу. Волга, блестящая, глубокая и спокойная, здесь так широка, что чуть видна вдали песчаная отмель противоположного берега.

Молодецкий курган - отвесный утёс, правильный, как стена крепости - грозно стоит над широкой водной равниной. Он встаёт прямо из пучины, неприступный с Волги, и кажется сложенный циклопами из огромных слоистых камней.

Из расщелины этих камней растут ели и берёзы, охватывая своими корнями голые твёрдые камни. Внизу клокочут степные орлы, вьющие здесь свои гнёзда. Да и сам Молодецкий курган, полукруглый, окаймлённый с двух сторон лесом, напоминает собою огромное разбойничье гнездо. Позади кургана, ещё выше его, поднимаются самые высокие Жигулёвские горы, окаймляя устье реки Усы. Страшные скалы, словно сдвинутые когда-то гигантской рукой, висят над водой с вечной неизменной угрозой. Высоко на соседней горе виднеются причудливые камни, похожие на развалины замка с зубчатыми стенами и острыми башнями, с неясными сказочными фигурами людей и небывалых зверей.

Всё здесь широко, привольно и романтично, природа словно дышит героическим настроением, и кажется, что только при такой декоративной обстановке могли совершаться народные мятежи и разбойничьи подвиги.

Над этими горами ещё носятся величавые тени прошлого, ещё живут они в лесных дебрях Жигулёвских гор и в лунные весенние ночи играют и аукаются в горах и купаются в зеркальной Волге под серебряными лучами месяца среди таинственной ночной тишины. Хоровод окружающих гор шевелит своими кудрявыми лесами, шепчет всё ещё прежние величаво-печальные истории.

Привидения прошлого стоят здесь близко-близко, дышат на вас за вашими плечами и вместе с шёпотом и шелестом листьев, вместе с рокотом волн шепчут и они что-то неведомо грустное.

Чуткая, торжественная тишина охватывает девственные горы и Волгу, и только слышится журчание быстро мчащейся воды, да горные ключи бьют из камней и, звучно струясь, падают в реку.

Над серебряной, блестящей на солнце гладью реки опрокинулась глубокая чаша неба, и в её безграничной вышине мчатся белые стада облаков.

(Скиталец, 316 слов).

Охота на волков

Нередко из города к нам приезжали гости, и вместе с гостями отец уезжал на охоту. По вечерам за чайным столом, когда охотники возвращались, я слушал рассказы о необычайных охотничьих приключениях, и, кто знает, быть может тогда зародилась во мне охотничья страсть.

Живо представляю эту забытую нынче старинную охоту: зима, мириадами алмазов искрится под месяцем снег, постукивает крепкий мороз по деревьям. По зимней дороге медленно двигаются широкие сани, в них сидят охотники в овчинных тулупах. Длинная верёвка тащится за санями, подпрыгивая на неровностях дороги, волочится привязанная к верёвке мёрзлая туша.

Заиндевевшая лошадь, пофыркивая, неторопливо трусит по белой, прорезанной синими тенями дороге. В ногах у охотников живой поросёнок в мешке. Изредка они теребят его за ухо, и поросёнок отчаянно и звонко заливается. Страшно звучит в пустынной ночной тишине поросячий заливистый визг.

Охотники ездят, выбирая места, где, по их разумению, должны проходить ночью волки. Нужно дождаться минуты, когда какой-нибудь оголодавший волк подбежит совсем близко к саням и, как бы удивившись собственной дерзости, замрёт в осторожной, угрожающей позе. Стрелку нужно помнить, как обманчивы ночью окружающие нас предметы, поэтому важно прицеливаться и стрелять быстро, но не торопясь. Вряд ли даже и в старинные времена, когда всюду было много непуганого зверья, не слышавшего ружейного выстрела, самому счастливому охотнику за всю долгую жизнь удавалось убить из-под поросёнка больше десятка волков.

Несколько лет назад, живя в глухой округе, где всегда держалось много волков и где мы очень удачно охотились облавой, я пытался охотиться по старинке с поросёнком.

Все эти охоты прошли неудачно. Проездив долгую ночь по полевым и лесным дорогам, замучив до смерти несчастного поросёнка, мы обычно возвращались с пустыми руками. Очень возможно, что звери следили за нами и даже выходили где-нибудь на дорогу, чтобы обнюхать следы, но приблизиться не решались: слишком знакомы им встречи с охотниками, знакома сила ружья, которого они больше всего страшатся. Но даже и

после таких бесплодных охот чувствовали мы себя хорошо: уж очень красива лунная зимняя ночь!

(И. Соколов-Микитов, 319 слов).