§6. Социопсихолингвистический аспект изучения структуры дискурса

Социолингвистический аспект исследования дискурсивного мышления предполагает изучение речевого поведения человека в связи с широким контекстом его социального бытия. Современная отечественная и зарубежная наука о языке накопила достаточно богатый багаж фундаментальных концепций в этой области [См., например: Баранникова 1970; Беликов, Крысин 2001; Бондалетов 1987; Дешериев 1977; Елистратов 1995; Ерофеева 1991; Жирмунский 1969; Карасик 1992, 2001; Крючкова, Нарумов 1991; Крысин 1989; Мечковская 1996; Никольский 1976; Новое в лингвистике ... 7. 1975; Поликарпов 1979; Принципы и методы ... 1989; Сиротинина 1998; Тарасов 1974, 1977; Туманян 1985; Трескова 1989; Швейцер 1976; Швейцер, Никольский 1978, Язык и массовая коммуникация ... 1984; Белл 1980; Брайт 1975; Лабов 1975; Юсселер 1987; Ervin-Tripp 1973, 1976; Fillmore 1972; Fishman 1972; Gumperz 1971; Hymes 1977; Labov 1977; и др.].

Общее пространство социолингвистики обычно подразделяют на макро- и микросоциолингвистику. Макросоциолингвистика предполагает «изучение межгрупповой интеракции на уровне крупных групп, вплоть до контактирующих наций и государств» [Белл 1980: 45]. Микросоциолингвистика основана на «анализе, сфокусированном на индивида в неформальной внутригрупповой интеракции малых групп» [Там же]. Настоящее исследование осуществлено в рамках микросоциолингвистики. Подобный подход ориентирован на индивидуально-психологические особенности языковой личности, а поэтому его уместно называть социопсихолингвистическим.

Применительно к объекту данной работы ракурс рассмотрения определяется решением двух взаимозависимых и взаимосвязанных задач: во-первых, выявление характера влияния на структуру устного дискурса разнообразных социально значимых условий языковой коммуникации; во-вторых, выделение социопсихолингвистических критериев анализа дискурсивного поведения, которые могут быть положены в основу типологии языковых личностей.

Социопсихолингвистический подход к изучению структуры дискурса соотносим с тем, что Д.Х. Хаймс называл «этнографией речи», которая, по мнению ученого, призвана ответить на вопрос «о том, какие сведения о речи, помимо правил грамматики и словаря, усваиваются ребенком в процессе его превращения в полноправного члена данного языкового общества» [Хаймс 1975: 44]. Предваряя обзор, отметим, что если в решении первой задачи современная социолингвистика добилась значительных результатов, то в создании типологий конкретных носителей языка она пока еще делает только первые шаги.

1. Функционально-стилевая дифференциация дискурса

Проблема социальной обусловленности языка – одна из наиболее разработанных в науке о языке. В отечественной лингвистике ее рассмотрение опирается на давнюю традицию, которая восходит к работам И.А. Бодуэна де Куртене. Современным достижениям в этой области социолингвистика в значительной степени обязана усилиям диалектологов, стилистов, коллоквиалистов и др. исследователей функциональной и территориальной дифференциации языка [См., например: Баранникова 1970а, 1970б, 1985; Гольдин 1997; Долинин 1978; Земская и др. 1981, Земская, Ширяев 1988; Кожина 1983; Русская разговорная речь 1973; Русская разговорная речь ... 1983; Русская разговорная речь как явление ... 1996; Сиротинина 1974, 1997; Скребнев 1985; Современный русский язык … 2003; Функциональные стили ... 1993; и мн. др.]. Не имея возможности остановиться на истории вопроса более подробно, отсылаем читателя к литературе обзорного характера [См., например: Баранникова 1970; Жирмунский 1969; Крысин 1989; Карасик 2003; Туманян 1985; Мечковская 1996; и др.]. Бегло коснемся лишь некоторых важных для исследования социолингвистических закономерностей эволюции языковой личности, социально и функционально обусловленных подсистем и некоторых других социально значимых критериев разграничения речевого поведения.

Литературный язык.

Традиционно проблема социальной дифференциации общения рассматривается в рамках выделения различных вариантов национального языка и, прежде всего, литературного языка и нелитературных компонентов национального языка. Под литературным языком понимается «форма исторического существования национального языка, принимаемая его носителями за образцовую; исторически сложившаяся система общеупотребительных языковых элементов, речевых средств, прошедших длительную культурную обработку в текстах (письменных и устных) авторитетных мастеров слова, в устном общении образованных носителей национального языка» [Бельчиков 1997: 221]. Эта подсистема национального языка характеризуется рядом лингвистических свойств: «1) последовательная функциональная дифференцированность средств и связанная с этим постоянно действующая тенденция к функциональному разграничению вариантов <...>; 2) коммуникативная целесообразность нормы <...>; 3) литературная норма является результатом не только традиции, но и целенаправленной кодификации; в связи с этим: 4) стабильность и известный консерватизм нормы, ее медленная изменяемость: норма должна отставать от развития живой речи <...>» [Крысин 1989: 46]. Не вдаваясь в тонкости полемики об основаниях для выделения различных подсистем в рамках литературного языка, обозначим близкую нам точку зрения ученых, которые указывают на существование двух разновидностей литературного языка: кодифицированного литературного языка (КЛЯ) и разговорной речи (РР) [подробнее см.: Баранникова 1985; Земская и др. 1981; Земская, Ширяев 1988; Лаптева 1976; Русская разговорная речь 1983; Сиротинина 1974, 1997; Скребнев 1985; Инфантова 1973; и др.].

Для кодифицированного литературного языка релевантна дифференциация на функциональные стили, которые представляют собой «варианты литературного языка, обусловленные различными сферами общения» [Крысин 1989: 43]. Границы функциональных стилей размыты, однако «в каждом из них выявляется ядро с наиболее ярко выраженной спецификой и периферия, в которой специфика стиля ослаблена и наблюдается пересечение с характеристиками иного функционального стиля» [Функциональные стили... 1993: 3-4]. Принято говорить о существовании следующих стилей литературного языка: делового, научного, публицистического и художественного [См.: Кожина 1983; Функциональные стили... 1993; Крысин 1989; и др.]. По мнению большинства современных стилистов «РР противостоит всему КЛЯ в целом, т.е. КЛЯ в совокупности всех его функциональных стилей, при этом сама РР есть такая языковая система, которая выделяется именно как специфическая разновидность языка, очень широкая и разнообразная, но единая не по тем признакам, на основании которых выделяются функциональные стили» [Земская и др. 1981: 48].

Нам близка точка зрения, в основе которой лежит представление о незначимости для РР (и шире – для всего континуума бытового общения) членения на функциональные стили [Крысин 1989: 44; Земская и др.: 18]. Действительно, по нашему мнению, для общего пространства повседневной коммуникации гораздо важнее дифференциация на речевые жанры, отражающие типические ситуации социально значимого взаимодействия членов социума. Но прежде чем мы поставим и рассмотрим проблему жанров бытового общения, обратимся к нелитературным формам дискурсивного поведения языковых личностей.

Нелитературные языковые подсистемы.

За пределами литературного языка оказываются территориальные и социальные диалекты.

Диалект.

Территориальный, или местный, диалект «свидетельствует скорее о географическом, нежели о социальном членении языка. Однако территориальная локализованность – лишь одна из характерных черт этой подсистемы национального языка; одновременно это и социальная языковая разновидность, поскольку местными диалектами владеет круг лиц, достаточно определенных в социальном отношении: в современных условиях это крестьяне старшего поколения» [Крысин 1989: 46]. Поскольку предметом нашего исследования выступает речь городских школьников, проблема влияния диалекта на характер становление языковой личности (важная сама по себе) в настоящей работе не рассматривается.

Просторечие.

Другой нелитературной сферой языкового общения является просторечие – «ненормированная, социально ограниченная речь горожан, находящаяся за пределами литературного языка» [Капанадзе 1984: 5]. Традиционно в объем понятия термина «просторечие» вкладывается два значения. Во-первых он обозначает общенародные, нарушающие нормы литературного языка средства общения, которые не имеют собственных признаков системной организации, но проявляются на всех языковых уровнях (фонетика: километр, шофер, маненько, колидор, транвай, ндравиться; морфология: туфель, статуй, делов, на бюллютне, матеря, без пальта, ширше; синтаксис: интересоваться об политике, достигать до цели; лексика: ложить, покласть, серчать, дух (запах), шитво, озябнуть) [подробнее см.: Журавлев 1997: 391]. Говоря о просторечной лексике можно, по справедливому выражению Л.А. Капанадзе, выстроить лестницу, «ступени которой займут лексические единицы, пришедшие из разных сфер языка, – здесь встретим диалектизмы, жаргонизмы, профессионализмы, «канцелярит» и даже номенклатурные обозначения. Современное просторечие – необычайно пестрое явление, в нем получают распространение самые неожиданные языковые аномалии из самых неожиданных источников, и существование и одновременное сосуществование разнородных языковых явлений в пределах городского просторечия поддержано тем, что эта лексическая «общность» не является системой и не образует регулярных лексико-семантических рядов» [Капанадзе 1984а: 127].

Второе значение термина «просторечие» – элементы низкого стиля устной речи, которые служат для выражения сниженной (вульгарной) экспрессии (паскуда, стерва, долбануть, враскоряку, сволочь и др.). Обслуживая узкобытовые сферы коммуникации, просторечие проникает в повседневную речь горожан в виде субстрата. При этом ярче всего этот субстрат проявляется в речевых жанрах низкой бытовой словесности: в бытовой ссоре, болтовне, семейном разговоре и т.п.

Молодежный жаргон.

Особое значение в связи с общими задачами нашего исследования имеет еще одна нелитературная форма речи – молодежный жаргон (арго, сленг). Изучение этой речевой стихии активизировалось в нашей стране в последнее десятилетие [См.: Елистратов 1994, 1995; Ермакова, Земская, Розина 1999; Словарь молодежного... 1992; Химик 2000; Юганов, Юганова 1997; Химик 2002; и др.]. Как справедливо пишет В.С. Елистратов, «арго является языковым отражением неистребимой потребности людей объединяться, группироваться с самыми различными целями – от совместного продолжения потомства (семья, семейное арго) до совместного постижения тайн бытия (например арго теософов) или коллективного грабежа и убийства (уголовное арго)» [Елистратов 1995: 24]. Эту особенность жаргона ученый назвал герметическим комплексом. Другая, противоположная тенденция речевого функционирования арго обозначена им термином кинический комплекс (от слова кинизм – направление в древнегреческой философии, ярким представителем которой был знаменитый Диоген из Синопа). Главная отличительная черта кинизма – принципиальная неофициальность, незавершенность. В этом смысле арго – противоположность подъязыку кодифицированной литературной речи. Это язык улицы, язык неформального общения, отрицающий всякий контроль и диктат государственной власти. Наконец, еще одна характерная для современного арго (и молодежного жаргона – в особенности) черта – это то, что исследователь называет раблезианским комплексом. Эта характеристика арготического дискурса связана с миросозерцательной природой функционирования жаргона – с народной смеховой философией, в основе которой лежит оптимистическое карнавальное мироощущение [См.: Бахтин 1980], коллективное бессознательное этноса, которое дает индивиду ощущение бессмертия в своем качестве части целого, клеточки могучего вечного организма нации. Именно этим объясняется интерес арготического дискурса и тезауруса к карнавально-раблезианской тематике: еда, выпивка, отправление естественных потребностей, драка, половая жизнь вообще и обозначение атрибутов телесного низа, в частности. «Арго, – пишет Елистратов, – по сути дела, мало интересуется остальным миром, информация из него привлекается постольку, поскольку она имеет отношение к телесной жизни. Но дело в том, что потенциально к человеческому телу имеет отношение все, весь мир. Поэтому арго – это имманентная проба мира в призме человеческого тела, языковая попытка сделать мир огромным человеческим телом. Это смеховое очеловечивание мира, его «отелеснивание», «инкарнация», превращение его в тело. Мир осмеивается через тело и таким образом перестает быть страшным, чуждым. В этом и заключается глубинная магия арго. Глубинно арго, со всем его словесным, фонетическим, словообразовательным, риторическим составом, есть грандиозная смеховая метафора тела» [Елистратов 1995: 105-106].

Молодежный жаргон восходит к интержаргону, подсистеме, обслуживающей фамильярно-бытовую сферу социального взаимодействия городской молодежи. Характерно то, что в работах современных лингвистов это речевое явление все чаще оценивается не как негативное (с которым «необходимо бороться»), а как закономерное и (даже) положительное. «Арго – это не паразитический нарост, – пишет все тот же Елистратов, – не порча, а смеховая лаборатория языка» [Там же: 670].

Псевдолитературная форма языка – новояз.

Рассматривая нелитературные виды речевого общения, необходимо упомянуть об аномальном проявлении коммуникации, которое с легкой руки Дж. Оруэла получило название новояз [подробнее см.: Земская 1996; Купина 1995; Шапиро 1992; Седов 1993; и др.].

Феномен новояза нуждается в осмыслении прежде всего в свете проблем культуры поведения человека вообще и – уже – в русле вопросов культуры общения. Новояз – явление, несущее гораздо больший вред становящейся языковой личности, нежели описанный К.И. Чуковским «канцелярит», представляющий собой лишь неправомерное вторжение официально-делового стиля в иные функциональные сферы речи. Новояз – подъязык, рожденный в недрах кабинетов партийной номенклатуры и насаждаемый как продукт тоталитарной «социалистической герменевтики», как выражение официальной картины мира языковыми средствами. Это стилевое образование сочетает в своих дискурсах полное отсутствие личного начала и директивность (без доклада не входить; на территории не сорить; нарушители порядка подвергаются штрафу; вкладчики обслуживаются вне очереди; есть мнение; стоит вопрос; проблема решается и т.п.), исключает любые оценочно-аналитические регистры (предполагающие рефлексию, осмысление передаваемой информации) и одновременно насаждает ценностные шоры стереотипного восприятия. Некая «вышестоящая инстанция», интенция сверху, неперсонифицированная, но неоспоримая, приводит в действие и контролирует механизм социального взаимодействия людей. Все обязаны подчиниться императиву, диктату новояза, чья картина мира предстает раз и навсегда застывшей, не подверженной никакой эволюции и развитию. Оттого-то так не любит новояз глагольные формы, обозначающие процессуальность, последовательно заменяя их, где это возможно формами именными (совершать поездку; осуществлять учебный процесс; выгул собак; помывка в бане и т.п.).

Задача новояза – создание языковыми средствами идеологической призмы, через которую человек должен воспринимать окружающий мир (она включает в себя устоявшиеся обороты, лозунги, клише, утверждающие ценностные координаты языковой модели мира: религия – опиум для народа; народ и партия – едины; бешеные псы буржуазии; светлое будущее коммунизма; загнивающий капитализм и т.п.). Все это приводит к семантической поляризации тезауруса, в котором лексика расслаивается на положительную (социалистический, пролетарский, атеизм, советский, материалистический и т.д.) и отрицательную (капиталистический, буржуазный, религиозный, идеализм и т.п.).

Другая особенность этого подъязыка – его тоталитарная агрессивность. Значительная часть идеоматических выражений пришла в новояз из речи военных (взять на вооружение; занять позиции; включить в арсенал; отразить обстановку; выйти из окопов; встать в строй; сложить оружие; объявить войну (какому-либо явлению); бороться за успеваемость; передовые рубежи; передний фронт; битва за урожай; и мн. др). Подобное словоупотребление внедряет в сознание носителя новояза милитаризованное мироощущение. Оно формирует картину мира, в которой присутствует постоянная готовность к конфликту, к противоборству с тем, что не укладывается в ценностную систему официальной идеологии. Новояз нашептывает готовые оценки воспринимаемых текстов, зомбируя языковую личность на агрессивную нетерпимость к инакомыслию; он же подсказывает законченные клише, блоки, содержащие оценочные официозные суждения, подчиняя человека, парализуя его волю в совершении важных социально значимых поступков.

Изменения, произошедшие в нашей стране, уменьшили питательную почву для развития этого псевдолитературного подъязыка. Однако, как совершенно справедливо пишет Е.А. Земская, «новояз не сразу сходит со сцены. Многие люди еще не смогли порвать его путы и начать говорить и писать свежим языком» [Земская 1996: 24]. Новояз способен к социальной мимикрии: из кабинетов партчиновников он перекочевывает в коридоры новой власти, сковывая мысль новой номенклатуры. Однако из речи людей интеллигентных новояз уходит. И прощание с ним сопровождается осмеиванием: из подъязыка серьезной официально-деловой коммуникации новояз превращается в источник субкультуры, где его выражения приобретают все более пародийный характер.

В своем диссертационном исследовании мы вслед за Е.А. Земской будем выделять три функции новояза в повседневном общении: «1) как важнейший элемент пародирования, ерничества (стёба); 2) как серьезный элемент бюрократического языка, идущего из прошлого; 3) реликты новояза, живущие в бытовой речи без установки на шутку, свидетельствуют о сохранении у многих говорящих особенностей советского менталитета» [Земская 1996: 28]. Характер присутствия новояза в речевом поведении различных языковых личностей может служить критерием для различения их социолингвистической компетенции.

Табуированная подсистема языка – сквернословие.

Говоря о становлении языковой личности школьника, нельзя не упомянуть и о таком языковом явлении, как сквернословие. Этот речевой феномен в обобщающих работах по социолингвистике обычно не упоминается. Его существование «стыдливо» замалчивается, как нечто, стоящее за пределами интересов академической науки. Однако коммуникативная подсистема, называемая «русским матом», табуированной сферой коммуникации, представляет собой явление столь же древнее, как и сам язык. В исследованиях последнего времени наблюдается попытка разобраться в причинах его возникновения и функционирования [Подробнее см.: Жельвис 1993, 1997, Успенский 1996; Седов 1995; Плуцер-Сарно 2001]. По свидетельству Ю.М. Лотмана, «замысловатый, отборный мат – одно из важнейших средств, помогающих адаптироваться в сверхсложных условиях. Он имеет бесспорные признаки художественного творчества и вносит в быт игровой элемент, который психологически чрезвычайно облегчает переживание сверхтяжелых обстоятельств» [Лотман 1995: 14]. Социально-коммуникативные функции этого подъязыка сводятся, с одной стороны, к созданию атмосферы веселого фамильярного общения, предполагающего отношения дружеской доверительности между коммуникантами. С другой стороны, областью использования мата становится экстремально-запредельная, агрессивно-опасная сфера социального бытия. Сквернословие прочно укореняется в речевой деятельности, которая сопровождает ситуации, стоящие за гранью нормы, порога: скандалы, ссоры и др. В этих случаях нецензурные выражения могут обретать свойства психотерапевтической разрядки, стать способом облегчения, избавления от «дурной» энергии [См.: Седов 2003а].

Исследования последнего десятилетия приводят ученых к выводу о том, что русский мат – речевое явление, занимающее в общенациональном языковом пространстве свое законное, только ему подобающее место. В исследовании становления языковой личности важно учитывать, что сквернословие, используемое в несвойственной ему функции повседневного общения, способно как лекарство, употребляемое в неразумных дозах, отравить жизненные системы коммуникации, питающие организм культуры. Однако, проявляясь в особых откровенно-интимных, фамильярно-искренних или же, наоборот, запредельно-безысходных экстремальных ситуациях человеческой жизни, этот экспрессивный, несущий в себе амбивалентную энергию коллективного бессознательного подъязык способен выразить самые разные оттенки эмоциональной сферы бытия и быта.

Речевая субкультура.

По справедливому мнению Б.М. Гаспарова, «основу нашей языковой деятельности составляет гигантский «цитатный фонд, восходящий ко всему нашему языковому опыту» [Гаспаров 1996: 105-106]. Этот огромный резервуар готовых формул и вырванных из контекста фраз, который образует обширную область устной словесности, в целом выступающей отражением «речевого коллективного бессознательного», мы называем термином речевая субкультура

Сфера формирования и функционирования речевой субкультуры – нижние пласты «жизненной идеологии» (М.М. Бахтин), в которых происходит накопление и трансформация неясных речевых впечатлений носителей языка. Субкультура существует в виде образных выражений, метких пригово­рок и т.п., употребляемых в рамках языковой игры, о которой у нас еще пойдет разговор. Продукты речевой субкультуры отличаются от таких лингвистических образований, как пословицы, поговорки и фразеологизмы, имеющих характер номинативных единиц языка. Фразы, составляющие речевую субкультуру, обычно воспринимаются людьми как чужая речь, как осколки каких-либо прецедентных текстов, общеизвестных речевых ситуаций и т.п. [См.: Караулов 1987; Норман 1991, 1998; Горелов, Седов 2001; Седов 1995; Слышкин 2000; Красных 2003]. Возникновение субкультуры нельзя представлять в виде механического накопления обрывков речевых произведений. Контекстная семантика предложений, выхваченных из прецедентных текстов, преломляется в многочисленных индивидуальных языковых сознаниях. Сами эти высказывания попадают в тигель народного словотворчества, становясь материалом для формирования национальной языковой картины мира.

Речевая субкультура рождается в ходе обыденного устно-бытового общения простых, так сказать, рядовых языковых личностей. Она становится частью того, что Б.М. Гаспаров называет языковым существованием, а Б.Ю. Норман – лингвистикой каждого дня. В континууме культуры она предстает в виде живого, изменяющегося организма. Каждое поколение создает свою речевую субкультуру. Ее функционирование связано с языковой модой, языковым вкусом эпохи [Костомаров 1994]. Своя субкультура есть у разных малых социальных групп: у студентов, рабочих, учителей, школьников и т.п. При этом, однако, можно говорить о интерсубкультуре, объединяющей все виды и типы субкультур. Она становится частью обширного языкового пространства, именуемого языком города. Исследование речевой субкультуры позволяет лучше понять своеобразие языковой картины социума. Такое изучение продуктивнее всего проводить на материале анализа языкового сознания обитателей небольших провинциальных городов.

В свете поставленных в работе задач наше внимание будет обращено и на особый тип субкультуры, действие которой ограничивается рамками одной семьи – семейной субкультуры (иногда ее называют семейным арго [См.: Кукушкина 1981; Елистратов 1995]. Это обычно небольшой набор фраз, словечек и т.д., значение которых понятно только членам той или иной семьи. Как правило, семейная субкультура хранит в себе память о нестандартных речевых ситуациях, в которых и были рождены ее элементы.