Обобщение

Обе серии погребальных памятников являются «взаимно недоукомплектованными» инвариантами – при своем объединении в единую серию‑совокупность такая недоукомплектованность полностью устраняется. Обе они типологически взаимно неполноценны. Следовательно, перед нами серии‑дубликаты. Никакие классификационно‑типологические археологические соображения не мешают полагать, что перед нами единый хронологический массив памятников. Конкретно это означает, что сармато‑аланская серия может являться археологически «ущербным» дубликатом (или «фантомом» – в терминологии А. Фоменко ) печенежско‑половецкой серии. А это, в свою очередь, может означать, что все памятники, воспринимаемые нами как сармато‑аланские, относятся к X–XIII векам. Снова подчеркнем, что наше заключение сделано исключительно лишь средствами формальной археологической типологии. Осознавая их недостаточными, обратимся к средствам иной типологии – исторической.

Историко‑типологическая верификация

Уже говорилось, что одним из самых показательных (индикативных) участков контакта всех причерноморских кочевников и европейской цивилизации является Нижний Дунай. С рубежа эр это стало источниковедчески особенно очевидно – контакт этот происходил по линии римского лимеса, защищавшего Империю от варваров. Основная «историко‑ти‑пологическая» характеристика этого контакта – постоянное давление кочевого мира на Дунай [см. об этом: 9:2–3 и др. ]. Это считается общепризнанным фактом.

Общепризнанно и то, что неприятие «цивилизованными» европейцами варварского мира определяло всегда и довольно сильные впечатления, оставленные современниками этих контактов – особенно в случаях массовых вторжений номадов, которые фиксировались с высокой точностью и эмоциональными подробностями. Поэтому, используя «инвариантную» методику, можно мысленно представить себе известную совокупность всех этих впечатлений о пересечении Дуная огромными массами кочевников (в любое время, но на одном участке) как «максимальный историко‑типологический инвариант». Или – как обобщенный образ. Не вдаваясь здесь в подробности, отметим, что этот образ производит жуткое впечатление [см. об этом: 8:53–54; 13 ] – самые нежные, пожалуй, эпитеты, которые античные и византийские авторы единодушно применяли к кочевникам – «свирепые», «дикие», «придунайские волки» [4:2–56 и др. ].

С точки зрения историко‑археологической типологии и сармато‑аланская, и печенежско‑половецкая эпохи начинались на западе степного Причерноморья довольно сходным образом. Впрочем, сходным образом они и заканчивались. Поэтому необходимо их сопоставление по начальным и конечным датам, которые хорошо известны.

Сопоставление по начальным датам

Известно, что на протяжении I в. до н. э. сарматские памятники все далее проникают на запад причерноморских степей вплоть до Дуная, к границам римского лимеса [5, кн.1:142–144; 15:176–202 ]. Также установлено, что натиск сарматских племенных союзов на запад постепенно все более усиливается [18 ]. Принято считать, что в районе Нижнего Дуная он сдерживался бастарнами (Поянешты‑Лукашевская культура). Тем самым племенной союз бастарнов как бы «объективно» защищал империю от вторжений сарматов [18 ].

Однако, после 29 г. до н. э., Марк Красе, вмешавшись в борьбу гетских царей Дапига и Ролле, заодно разбивает и племенной союз бастарнов, и они перестают выполнять для Империи свои «защитные функции» на Дунае. Напор сарматских племен – языгов, а вслед за ними аорсов, сираков, роксоланов и др. на запад все более нарастает, они проникают во Фракию, и «много сарматского и гетского люда… настоящие Марсы… постоянно их меч наготове» здесь после 8 года н. э. наблюдает встревоженный («долго ли рану нанесть?») Овидий. И действительно, уже в 16 году сарматы массами переходят Дунай. Риму с огромным трудом удается с ними справляться, сарматы вторгаются как бы толчками в 35–37 гг., 49–50 гг., 68–70 гг. В 80–92 гг. император Домициан ведет изнурительные войны с сарматами в Дакии. Римские власти пытаются то разбить отдельные сарматские племена по одиночке, то откупиться от их вождей или приручить деньгами, подарками, почестями. Сарматов селят вдоль лимеса на территории империи – как защиту от вторжений следующих кочевников с востока. Таковой, в самых общих чертах, представляется «типологическая» ситуация на Нижнем Дунае на протяжении I века [5, кн.1:142–144; кн.2:207–208; 18 ].

Попытаемся ее сравнить с ситуацией, в которую попала Византийская империя с печенегами, торками и половцами после появления их в причерноморских степях. И окажется, что в историко‑типологическом отношении все имеющиеся сведения о кочевниках на Дунае ко времени появления здесь печенегов почти точно воспроизводят здесь же ситуацию рубежа эр. Зато для Х‑Х1 вв. наши сведения куда более обстоятельны [4 ].

Печенежские погребальные памятники на протяжении Х века (как и сарматские, в I в. до н. э.) постепенно «заполняют» причерноморские степи [6:47–54, 9:11–12 ]. С начала XI в. напор печенежских племенных объединений на Дунай резко возрастает. Этот напор, однако, сдерживается Болгарией (как и бастарнами в случае с Римом), археологически представленной здесь балкано‑дунайской культурой. Болгария находится в состоянии перманентной войны с Византией (как и бастарны с Римом), но при этом служит ей «защитой» от вторжений печенегов (как и бастарны в случае с сарматами). Но (как и Красе с бастарнами) император Василий II (Болгаробойца) к началу 1020‑х гг. разбивает и уничтожает Болгарское царство и тем самым «открывает» северную, дунайскую границу Империи для вторжений кочевников. За этим дело не стало – их напор на Дунай резко усиливается. Памятники балкано‑дунайской культуры (как и в случае с Поянешты‑Лукашевской культурой) действительно исчезают. В 1048 году огромные массы «скифов» (читай: печенегов) пересекают Дунай. В 1064 г. еще большие массы «скифов» (читай: гузов‑торков) следуют за ними. В 1069 г. за ними внезапно последовали другие бесчисленные «скифские» орды (половцы) числом около 800 тысяч. Это вторжение – как «удар молнии» (Феофилакт Болгарский) произвело на византийцев особенно сильное впечатление. После него и вплоть до начала 1090‑х гг. «дунайская равнина оказалась во власти страшной орды». Лишь в 1091 г. императору Алексею Комнину (впрочем, как и Домициану) удается справиться с ситуацией – уничтожить печенегов руками половцев Боняка и Тугоркана и спасти Империю [4:74–77, 8:114–116 ].

Поскольку источники для XI века сохранили нам куда больше подробностей, то всю ситуацию этого времени можно рассматривать как «максимальный» историко‑типологический инвариант. При этом события I века ему полностью соответствуют и «типологически укомплектовываются» с известной «ущербностью» в источниковедческих деталях. Иными словами, историко‑типологический инвариант полностью «накрывает» такой же инвариант I века. При этом можно видеть, что в обоих случаях «римские» власти ведут себя совершенно одинаково:

Они пытаются остановить кочевников силой, использовать одни их племена для защиты от последующих, селят «скифов» во Фракии‑Паристрии на правах «федератов», умело используют противоречия между «скифскими» вожаками, ловко натравливают их друг на друга и т. п. Отметим, что во всех случаях прорывающиеся за Дунай кочевники именуются исключительно «скифами». Решительно все авторы характеризуют своих «скифов» совершенно одинаково. При описании сарматов и аланов римскими авторами (напр.: Амвросий, Секст Аврелий Виктор, Аммиан Марцеллин и др.) и при характеристике печенегов, торков и половцев византийскими авторами XII–XIII вв. возникает ощущение, что описываются одни и те же события в очень сходной терминологии.

Такое ощущение усиливается тем, что все византийские авторы XII–XIII вв. при любых упоминаниях о народах Причерноморья преимущественно используют их «античные» имена вперемежку со средневековыми. Античные – даже чаще. Причерноморский мир одновременно населяют киммерийцы, скифы, ага‑фирсы, гелоны, меоты, иссидоны, узы, гунны, хазары, тавры, тавроскифы, гипербореи, галаты, куманы, влахи, росы, даки, геты, аримаспы, иссиды и др. На страницах византийских хроник «повсеместно реактуализуется этнографическая картина мира Геродота, Посидония или Страбона» [1:36–40 ]. Равным образом повсеместна социально‑политическая, географическая и бытовая терминология античной эпохи – герусии, гетерии, архонты, триеры, оболы, дарики, статеры, парасанги – реальные понятия Фукидида и Ксенофонта; августы, цезари, патриции, дуксы, магистры, преторы. Не менее распространена и ассоциативность с героями античной мифологии – у Льва Диакона император Никифор Фока подобен Тидею, с Гераклом сравнивает своего отца – Алексея – Анна Комнина. Подобные сравнения во множестве находятся у Пселла и Никифора Вриения, который свои исторические примеры черпает из историй Брасида, Александра Великого, Перикла. Изображение событий и героя по форме совпадает в деталях г античными историческими новеллами. Терминологически получается, что Аппиан, Дион Кассий, Аммиан Марцеллин, Феофилакт Симокатта, Константин Багрянородный, Кекавмен, Пселл и Киннам – современники [1:51–61 ].

Сказанное иллюстрирует историческое «впечатление» об эпохе печенегов, торков и половцев в Причерноморье – все византийские авторы единодушно считали их «скифами» [1;4 ]. Это означает, что если бы в подобной терминологии была бы описана ситуация I в. н. э. (за исключением более «поздних» персонажей и народов), то современные историки вряд ли сочли бы это «анахронизмом». Поэтому, возвращаясь к нашему сопоставлению, отметим также и то, что хронологический диапазон военной активности на Нижнем Дунае в обоих случаях также весьма сходен: для I века это 16–60 гг., а для XI века – 48–90 гг. Самые «впечатляющие» набеги произошли, по нашим данным, в 16 и в 1069 годах соответственно. Хронологическая разница между ними составляет, таким образом, 1053 года, что полностью соответствует одному из указанных авторами «новой хронологии» периоду смещения [12:261 ].

Мы вынуждены признать, что историко‑археологические заключения, полученные в результате независимого сравнительно‑типологического анализа, и их проверка по начальным датам сармато‑аланского и печенежско‑торческого периодов подтверждают указанное смещение – видимо, оно реально. Это же, в свою очередь, означает, что ситуация рубежа эр на Дунае является «фантомной», она лишь типологически и «источниковедчески ущербно» отражает такую же ситуацию в середине XI века.

Сопоставление по конечным датам. Как известно, сарматские памятники исчезают в степном Причерноморье в связи с нашествием гуннов, начало которого датируется примерно 369/70 г. Гунны, наголову разбив аланов, обрушились затем на готов и вытеснили их из причерноморских степей. С этого времени сюда перемещается и ставка гуннского «царя» Руи (Рутила). С 425 г. гунны начинают активные войны на Дунае, с 445 г. их вождем становится Атилла. Походы гуннов на запад закончились их поражением на Каталаунских полях. После смерти Атиллы в 454 г. гунны частично возвращаются в Причерноморье [15 ]. Археологическая верификация этих событий невозможна – достоверных памятников нет.

Эти сведения здесь изложены лишь из историко‑типологических соображений. Сравним их с «окончанием» печенежско‑половецкой истории. Она, как известно, завершается появлением в Причерноморье татаро‑монгольских отрядов Джебе и Субудея, которые разбили объединенные русско‑половецкие силы в битве при Калке в 1223 г. (как и гунны аланов). После 1240 г. состоялся их поход на запад, затем монголы возвращаются в Причерноморье (как и гунны). С 1270‑х гг. здесь образуется улус Ногая. Ногай ведет активные войны на Балканах, подчиняет Болгарию, также совершает походы на запад (как и Аттила). Ногай гибнет после поражения в битве при Куганлике в 1300 г. (как и Аттила после Каталаунского сражения).

Сопоставляя даты появления гуннов и татаро‑монголов в Причерноморье – 369 год и 1223 год – мы видим, что хронологическая разница между ними составляет 854 года. Это наблюдение также точно соответствует одному из основных периодов смещений, которые предлагаются авторами «новой хронологии» [12:191 ]. Отметим также, что совпадает и типология событий – походы кочевников на запад, возвращение в степь, приход в Причерноморье к власти могущественного вождя, его поражение в решающей битве, последующая гибель и т. п. События в этом случае почти не смещены – хронологическая разница между смертью Аттилы (454 г.) и гибелью Ногая (1300 г.) составляет 846 лет – очень близко к указанному периоду смещения.

Совпадают и впечатления современников об этих событиях – они в каждом случае истолковываются чуть ли не как апокалиптические. В этом смысле Аттила и его гунны могут рассматриваться как собирательный «фантомный» образ – «минимальный» инвариант Чингиз‑хана, Батыя, Ногая и других монголов. Последние в совокупности дают «максимальный» инвариант этого образа – того жуткого и отвратительного впечатления, которое производили монголы и их предводители на европейцев. Эти впечатления сохранились во множестве источников эпохи.

Но более всего Аттила напоминает Ногая, известного своей жестокостью и свирепостью – только со «смещением» на восемь с половиной веков. Ограничимся здесь «минимальным» инвариантом: портрет Аттилы (Ногая?), сделанный рукой Иордана («злобный, коварный, низкорослый, с широкой грудью, с крупной головой, редкой бородой, приплюснутым носом и отвратительным желтым цветом лица, с рыхлой дряблой кожей»); или же коллективный портрет гуннов (монголов?) Аммиана Марцеллина: «племя гуннов… превосходит всякую меру дикости… Они, как бы приросшие к своим выносливым, но безобразным на вид лошаденкам они лишены всякой красоты, подобны евнухам. Все они отличаются плотными и крепкими членами, толстыми затылками и вообще столь чудовищным и страшным видом, что можно принять их за двуногих зверей или уподобить сваям… При столь неприятном облике они так дики вечные беглецы, проводят всю жизнь в кибитках, где их грязные жены ткут им жалкую одежду… Их единственная страсть и потребность – неукротимая жажда наживы всех, даже могил собственных предков…» [цит. по: 8:100–101 ]. Комментировать явное сходство монголов и гуннов нет особой необходимости.