И.В.Фролова, р.Д.Титова (Уфа)

Сегодня рассуждения о воспроизводящемся духовном кризисе российского общества, тиражируемые средствами массовой информации, активно дебатируемые в научном сообществе, кажутся привычными, становясь частью социально-гуманитарного дискурса. Отмечаемое в этом году тридцатилетие горбачёвской «перестройки» – повод еще раз переосмыслить российскую действительность, задуматься о том, каковы истоки кризиса и попытаться найти пути и способы изменения ситуации. Духовный кризис не в последнюю очередь определяется утратой общественного идеала, который служит духовным основоположением, внутренним стержнем, консолидирующим общество началом. Именно поэтому не теряет своей актуальности философская рефлексия проблем обретения общественного идеала в современной России.

Продукт советской эпохи – «человек советский» – был проявлением специфического социально-антропологического типа, который обладал мощным положительным зарядом, призывал строить, создавать новое. Но этот образ сошел с исторической сцены вместе с Советским Союзом, так как постсоветское общество отличается от советского не только политическим строем и экономическим укладом, но и отсутствием созидательного идеала – как коллективного, так и индивидуального. В то же время, в позднесоветский период советские люди пережили профанацию созидательности: творческий порыв должен был укладываться в «прокрустово ложе» установленных рамок; энергия человека должна была подчиняться диктату, свобода творчества на деле жестко контролировалась и сурово наказывалась. В результате пропагандистский призыв к созиданию нового, пропитывавший атмосферу советского строя, перестал восприниматься всерьез. Так, по мнению Ю.А.Левады, появился такой феномен «советскости», как «человек лукавый», для которого исполнение императивов превращалось в сделку («вы делаете вид, что работаете, мы делаем вид, что платим»)¹. Иными словами, советская эпоха в имплицитном виде таила в себе потенциал разочарования – в человеке, в мечте и в стремлении к общему делу, и проблемы постсоветского человека во многом укоренены в советском прошлом.

Какой же общественный идеал способен сплотить находящееся в стадии затянувшейся аномии российское общество? Напомним, что процесс сознательного «инженерного» конструирования идеального социума – продукт новоевропейской цивилизации, кристаллизировавшей его в рамках таких социальных теорий, как либерализм, консерватизм, социализм, анархизм, а также их всевозможных вариаций. Однако, по мнению ряда исследователей, современность, часто называемая обществом постмодерна, проблематизирует существование общественного идеала как такового. В парадигме постмодернизма, отмечает Л.В. Константинова, идеал может быть амбивалентен, т.е. сама конструируемая идеальная модель может предполагать противоречивую природу моделируемого объекта. Происходит технологизация, плюрализация, прагматизация, симулякризация идеала, в силу чего из значимого социального детерминанта он превращается в одну из форм проявления повседневности². Исходя из этого, становится понятным, что постмодернистские интенции, влившиеся широкой волной в российскую культурную реальность после крушения советского режима, усугубили и без того сложную ситуацию общества, утратившего идейные основы.

Коллапс духовной основы позднесоветского общества привел к тому, что посткоммунистическое российское общество оказалось в ситуации неопределенности. Проведенные в «перестроечный» и «постперестроечный» период реформы привели к аннигилированию идеалов, на которых была основана советская государственность. Демонстративный отказ от коммунистического прошлого заставил отринуть коллективные представления, представления о национальных интересах, о целостности общества, воспринимавшиеся как наследие тоталитаризма¹. В наибольшей степени пострадали национальные интересы, которые были отвергнуты во имя превозносившихся на демократической волне гуманистических и общечеловеческих ценностей, поскольку идеология «перестройки» и «нового мышления» ориентировала на «европеизированный» облик советского государства. Вместе с этой идеологией была усвоена с Запада и упрощенно-«вульгаризированная» версия либерализма, утверждавшая фиктивность общественных интересов при реальном существовании индивидуальных, связанных с получением максимальной выгоды.

Хотя ценности и идеалы советского периода зачастую диссонировали с реальностью, они сохраняли социальную стабильность. Отказ от них привел к тому, что постсоветская Россия утратила прежний духовный опыт, но не успела приобрести новый – не было опыта гражданской самоорганизации, политической жизни при разделении властей, согласования интересов посредством диалога и компромисса. Неприятие коммунистического государства, психологическое отчуждение от него, трансформировавшееся у многих в антикоммунизм, сыграло в этом немаловажную роль. Гиперномия (сверхнормированность коммунистических режимов) сменилась аномией (отсутствие норм или их рассогласование)², когда распались общие ориентации и начался процесс формирования противостоящих друг другу ценностных реальностей. В результате российское общество утратило представление о культурных образцах, о смысле жизни и социально признанных идеалах и стало воспринимать любую ценностную интеграцию, которая конструирует общество, как проявление авторитаризма.

Россия вступила в полосу неизвестности: на уровне общества и государства она встретилась с новыми испытаниями: рыночным ценообразованием, конкуренцией, переоценкой своей роли на международной арене. Аналогичные процессы шли и на индивидуальном уровне, поскольку постсоветский человек не умел жить в новых условиях, к которым его никто не подготовил. Как это ни парадоксально, Россия вновь должна была учиться, набирать социальный опыт, переживать муки взросления в новой ситуации. Ситуацию обостряло и то обстоятельство, что правительство реформаторов на рубеже XX-XXI веков стремилось активно закреплять в общественном сознании западные и либеральные ценности. Это привело к эрозии существующих институтов и норм, к утрате важнейшего интегрирующего начала – социального доверия в отношениях между людьми, усилило на фоне возраставшей экономической дифференциации социальную фрагментацию общества.

Отсутствие социального доверия на уровне повседневных интеракций между людьми и отдельными группами повлекло за собой то, что нормой общения в постсоветском обществе стал цинизм, обусловленный также всеобщим социальным разочарованием, стремлением уйти от личностной ответственности. Все это и сегодня мешает воссозданию доверительных паттернов, порождая, напротив, повышенные индивидуальные страхи и опасения. Не случайно социолог Л. Гудков считает, что новая генерация россиян еще не сформирована. Он оценивает «человека постсоветского» как субъекта периода разложения тоталитарного режима, причем процесс этот «не целевой, не финальный, не направленный [...] последствия его совсем не очевидны и туманны»¹. На сегодняшний день едва ли можно назвать его актором, способным строить новое общество.

Рудиментами политической культуры советского периода является наличие в сознании постсоветского человека стремления распознать «своих», «наших» и «чужих», что в прошлом было обусловлено строгими идеологическими фреймами. Понимание (непонимание) и приятие (неприятие) себя и других в постсоветском российском обществе в значительной мере определяет пассивность, атомизированность и незащищенность гражданина от манипуляций. Поскольку ослаблено базовое доверие, как к окружающим, так и к самим себе, постольку почти невозможными оказываются и солидарная деятельность, и протестные формирования, а также формальные, договорные отношения². Этот тезис подтверждают социологические исследования: доверием в российском обществе пользуются те институты, с которыми невозможно договариваться, а можно только подчиняться: президент, церковь и армия. Очевидно, это связано с тем, что вступать в диалог могут только уверенные в себе обладатели самосознания, развитие которого невозможно, пока большинство граждан считает, что они не в состоянии влиять ни на какие дела, которые выходят за пределы повседневного существования. Для россиян характерно гражданское отчуждение, в котором виноват и современный политический режим, и советское «наследство»; им необходимо обрести новую коллективную идентичность, чтобы на ее основе выстроить новое, уже не советское, иное «мы».

Как отмечают исследователи (А.Н. Донин, С.И. Мозжилин), в постсоветской России особую значимость и остроту приобрела проблема маргинализации. Разрушение социально-экономической структуры советской эпохи обусловило резкую дифференциацию населения по уровню жизни, породило такие явление явления, как безработица, профессиональная невостребованность, отсутствие стабильного заработка. Это привело и к серьезным психологическим проблемам, связанным с повышением уровня тревожности, который стал существенно превосходить мировые нормы¹.

Целое поколение молодых россиян, вступающих на самостоятельный путь, выросло в условиях нестабильности и отсутствия четких нравственных идеалов. Процесс социализации, с точки зрения привития ценностей и норм поведения, фактически был брошен на «самотек»: советские идеалы, на которых воспитывалось предыдущее поколение, были преданы забвению, а новые, содержащие элементы преемственности, не были синтезированы и сформулированы. Фактически образование, существовавшее в советское время как целенаправленно организованный процесс управления социализацией, стало сводиться к механической передаче знаний, не окрашенных ценностным значением и звучанием. Падение авторитета учителя, неспособность государства обеспечить достойное существование педагогов в изменившихся экономических условиях привели к тому, что преподаватели сами в какой-то степени перестали быть носителями идеалов, преподавание стало носить формальный характер, что обусловило колоссальный рост репетиторства.

Вакуум культурных идеалов, как справедливо отмечают исследователи, был усугублен механическим восприятием и адаптацией к российским реалиям тех постмодернистских ценностей, которые были некритически восприняты с Запада. К сожалению, получил распространение не сформировавший устои западного общества идеал свободного и ответственного за свои поступки человека, отстаивающего собственные права и высокий уровень жизни, а постмодернистский нигилизм¹. В ходе так называемой «догоняющей модернизации» постсоветская Россия в социокультурном контексте «автоматически» импортировала западное постмодернистское общество. Иными словами, постсоветский курс российского развития осуществлялся в контексте реконструкции Запада с позиций постмодернизма, что осложнило течение социокультурных процессов. Общество постмодерна аномично, что проявляется, в частности, в подчеркнутой защите прав меньшинств, как политических, так языковых и сексуальных, в отказе от провозглашаемых тоталитарными стандартных форм социальной и политической жизни в пользу следования «ненорме». Постмодернизм характеризуется утратой стилевых установок общества, всеобщим упрощением, в результате которого исчезают устоявшиеся ценности, идеалы и нормы. Для человека западной цивилизации явление постмодернизма было в определенной степени естественным следствием пресыщения плодами индустриальной цивилизации, модернизма с его культом разума и прогресса, стремлением выйти за горизонты уже достигнутого и свершившегося, обрести новые духовные вехи и социальные опоры. Однако постмодернизм не способен сформировать новые ориентиры и идеологии, что привело в западном обществе к смысловому оправданию и легализации присущей ему аномии в статусе социальной нормы, к закреплению специфических взглядов на положение власти и государства, на функции социальных институтов, на роли мужчины и женщины. Проявление этого – фактическая легализация однополых браков в католических и протестантских странах, превращение гей-парадов в своеобразные карнавалы, в часть культуры праздника. «Гламур» и «глянец» переходят со страниц журналов в реальную жизнь, становясь нормой для созерцания и следования.

Е.Н. Зиза подчеркивает, что все эти тенденции прослеживаются и в современной России². С одной стороны, начиная с 1990-х годов, доминирующей формой восприятия информации в российском обществе становятся аудиовизуальные образы. В результате абсолютное большинство населения, включая его образованную часть, фактически перешло от «книжной культуры» к культуре электронной. С другой стороны, происходит своего рода «срастание» общественного сознания со средствами массовой информации и коммуникации, что отмечал еще Ж. Лиотар. Средства массовой информации превращаются в «четвертую власть», реальную и могущественную, но слабо контролируемую российской общественностью. Формируется своего рода «замкнутый круг»: средства массовой коммуникации в формах и содержании передаваемого контента «потакают» самым примитивным человеческим инстинктам, а массовая аудитория формирует «социальный заказ» на подобные произведения. И то, и другое способствуют воспроизводству низкого уровня массовой культуры. Помимо этого, есть еще одна черта общества постмодерна, с очевидностью проявляющаяся в российской современности. Это – отсутствие внятного и общедоступного «кода культуры». Символический язык российской культуры отличается эклектизмом, соединяя несоединимое – российские и инокультурные элементы, включая как западные (американизированные) клише, так и элементы восточного («византийского») стиля и даже криминальный фольклор.

Однако самым трагическим для России следствием аномических тенденций является кризис социально-культурной идентичности. Безусловно, эти тенденции являются общим признаком эпохи постмодерна, когда национальные идентичности повсеместно и сознательно подверглись деформациям, эрозии и деструкции. Но опасность заключается именно в том, что в эпоху постсоветского транзита разрушение идентичности «советского человека» уже произошло. Новой России для обретения духовного фундамента реформ нужна была не деструктивная по своей сути идеология постмодернизма, а конструктивная, смыслосозидающая идеология «новой державности». Неспособность отечественной гуманитарной элиты сформулировать подобную идеологию привела к тому, что российское общество и государство на протяжении двух с половиной десятилетий не смогло сформулировать национальный интерес, который можно назвать и национальной идеей. Отсутствие же национальной идеи чревато тем, что может привести народ к утрате его исторического бытия, исторической судьбы, опоры на культурно-исторические, геополитические и духовно-религиозные основания.

Крах коммунистической России нельзя рассматривать исключительно в контексте крушения тоталитарной системы. Вместе с Советским Союзом исчезло осознание индивидами и целыми группами своей гражданской и государственной принадлежности. Исчезли идентификаторы, которые устанавливали качественные связи между субъектами, что привело к социальному диссонансу. Это связано и с тем, что понятие «советского народа», сконструированное советскими идеологами, гипостазировалось в том числе через дуальную оппозицию «советский-несоветский». Утрата самого феномена «советского народа», исчезнувшего в эпоху ожесточенной борьбы бывших союзных и автономных республик за суверенитет, привело к утрате идентичности, восполнить которую не смогла ориентация на этническую идентичность во вновь образованных государствах на руинах СССР. «Советские люди» осознавали свою принадлежность к «идентификационной модели» советского государства, что позволяло говорить о его политической идентичности. Сегодняшние россияне, утратив прежнюю идентичность, не смогли обрести новую. Более того, разрыв механизмов культурной трансмиссии (в том числе – посредством системы общего образования, о чем говорилось выше) привел к тому, что многие идентификационные символы (победа в Великой Отечественной войне, первенство Советской России в освоении космоса и т.п.) утратили свое значение.

Сегодня это усугубляется сложной геополитической обстановкой, являющейся следствием крушения сверхдержавы и сложившейся в период после Второй мировой войны системы «сдержек и приоритетов». В этих обстоятельствах можно говорить и об утрате геополитической идентичности, так как она возможна, с точки зрения Е.Н. Зизы, как «обобщение, концентрирование социальной идентичности в отрефлексированном понятии о государственно-гражданской принадлежности и установление четкой ассоциативной связи между субъектом и государством на основе их взамопринадлежности»¹. Однако сконструировать новую российскую идентичность можно лишь на основе значимой идеи, которую будет разделять социальное большинство. При этом воспроизводство в российском обществе на уровне массового сознания державно-патриотических настроений свидетельствует о том, что символы «советской идентичности» могут стать основанием для формулирования интеллектуальной элитой нового «символа веры».

Переход от плановой экономики к рыночной, смена социализма «диким» капитализмом в 90-е годы прошлого века должны были сопровождаться формулировкой «моральных оснований» этой деятельности, о чем справедливо писали Э. Дюркгейм и М. Вебер. Это привело к становлению «анархического порядка», когда человек, утративший коллективные представления о добром и злом, справедливом и несправедливом, истинном и ложном компенсировал эту утрату хаотической совокупностью «присвоенных» взглядов, принадлежащих субкультурным идеологиям. Не случайно применительно к России исследователи используют термин «периферийный постмодернизм», поскольку ее духовное и социальное пространство существует во многом в ситуации перенимания уже отработанных образцов Запада и формирования представлений о них как о чем-то новом, что проявляется в наличии множества маргинальных ценностей и практик.

В этой ситуации была начата разработка обновленной идеологии, которая цементировала бы общество на основе переосмыслении таких ценностей, как державность, патриотизм, свобода. Это явление получило название «неоконсервативного ренессанса», в рамках которого сформировалась целая плеяда социальных теоретиков и политиков, считавшая единственной социокультурной хранительницей российской государственности российскую национальную традицию. Однако опасность заключалась в том, что консерватизм зачастую тесно переплетался с национализмом, приводя к стремительному росту радикально-националистических установок в самых широких слоях российского общества, росту числа преступлений на почве националистической ненависти и ксенофобии. Подобная ситуация была практически невозможна в советское время, когда интернационализм и этническая толерантность существовали на бытовом уровне.

В постсоветский период возник феномен своего рода «монархического», почвеннического консерватизма, призывавшего даже к восстановлению монархического правления, ратовавшего за триаду «православие-самодержавие-народность». Параллельно оформился и своеобразный «коммунистический», «левый» консерватизм, ностальгировавший по недавнему советскому прошлому. Левый консерватизм стал идеологией возрожденной в 1990-е годы российской коммунистической партии. Согласно этой идеологии, Россия рассматривалась как самобытная цивилизация, для которой социализм «органичен» в силу общинно-коллективистского характера российской традиции. Однако ценностные ориентации и того, и другого консерватизма зачастую имеют реакционный характер, и не могут стать надежным социальным ориентиром для современной действительности.

Либеральный проект в России проявил свою недееспособность. К сожалению, многие либеральные ценности, привитые на российскую почву, обрели здесь свою превращённую форму. Это произошло с принципом равенства возможностей, который был отвергнут радикальными реформаторами по причине внешнего сходства с советской установкой на социальное равенство. На смену ему пришла проповедь культа социальной успешности и прагматической выгоды, неизбежности общественного неравенства. Провозглашалось, что лучше «неравенство в богатстве», чем «равенство в нищете», характерное для советского общества. Однако на деле сложилась ситуация «неравенства масс в нищете» и «равенства немногих в богатстве». Эти и многие другие обстоятельства привели к тому, что либеральные ценности так и не стали «своими» для большинства россиян, поскольку были ориентированы либо на меркантильные интересы, либо на абстрактно-космополитические установки. «Пиетет» перед некогда запретным и малодоступным Западом сменился психологической усталостью от товарного изобилия в дорогостоящих магазинах, от засилья американской поп-культуры, а также раздражением от бесконечной рекламы.

Подобная ситуация, как отмечают исследователи, характерна для трансформации всех посткоммунистических обществ, когда происходит не созидание, а разрушение, и прежде всего – в области духовно-интеллектуальной жизни и культуры. Проявление этого – свертывание высокотехнологических процессов, кризис образования и науки (в том числе – «утечка мозгов»), депрофессионализация высококвалифицированных кадров, ухудшение условий развития личности¹. Относительная стабилизация российского общества, появление заметных достижений в экономике и внешней политике не привели к аналогичным подвижкам в области духовной сферы, которая сама по себе более инертна в отношении изменений, так как сформировавшиеся духовно-мировоззренческие черты поколения сохраняются на протяжении всего периода его социально активной жизни¹. При этом надо иметь в виду и наследие советского периода с его идеологией «пролеткульта», которая нанесла удар по духовности и культуре. Не удивительно, что сегодня россияне часто демонстрируют как элементарный дефицит духовности, проявляющийся в неспособности к культурной рефлексии, так и непонимание серьезности имеющихся духовных проблем. Более того, существует агрессивное презрение к духовности, в котором соединились вчерашний «совок» и сегодняшний «новый русский».

Для восстановления «связи времен» необходим новый общественный идеал, базирующийся на ценностях, которые могут сплотить российский народ. Представляется, что это должны быть, в первую очередь, такой идеал и такие ценности, которые, отвечая современным потребностям общественного развития, прошли апробацию в российской истории. В то же время, он должен основываться на «общечеловеческих» ценностях, учитывать как вызовы времени, так и прогрессивные исторические традиции России. Существует ряд так называемых универсальных ценностей, которые именуются по-разному, но, так или иначе, разделяются всеми. К их числу можно отнести неприкосновенность человеческой личности, идеи свободы, общего блага, солидарности, справедливости, патриотизма и др. В понимании того или иного сообщества иерархия этих ценностей, их значимость будет иметь свои различия и особенности, тем не менее они будут являться, используя терминологию Е.Ю. Шакировой, «ядерными ценностями». Это и есть основополагающие, базовые ценности, определяющие культурную специфику того или иного общества². Проблема сохранения ценностного идентификационного ядра представляется особенно значимой в ситуации постсовременности, когда все большее развитие получают так называемые «периферийные ценности», характерные, в частности, для постмодернизма, последствия некритичного восприятия которого в постсоветский период ощущаются и сегодня.

Есть и еще одна тенденция, носящая общемировой характер, которую нельзя не отметить. Она заключается в том, что исчерпанность идеалов индустриализма потребовала переоценки ценностей, возвращения к человеку как к цели, критерию и результату социального прогресса. «Человеческий фактор», «человеческий капитал», «человеческое развитие» должны стать краеугольным камнем социального развития¹. Исходя из этого, полагаем, что формула общественного идеала для России может быть представлена как интеграция основополагающих ценностей разных социальных теорий. Это либеральные (свобода, права человека), социалистические (справедливость, равенство), консервативные (солидарность, патриотизм) и даже анархистские (отсутствие авторитаризма, карательных институтов власти) ценности².

Задачу создания неконфронтационной ценностной модели, «принятия» ее общественным сознанием еще предстоит решить.Российским обществом ещё не выработана та общенациональная организующая идея, наличие которой, как демонстрирует исторический опыт, необходимо в качестве консолидирующего основания, обеспечивающего стабильность и поступательное развитие общества. Работать над ней – нелегкая миссия ученых, гуманитариев и обществоведов, однако «дорогу осилит идущий».