2.7. Бездомность человека в современной культуре Фоменко я.В. (Орел)

Данный раздел посвящен анализу феномена бездомности человека (в экзистенциальном смысле). Этот феномен всё более распространяется, особенно в условиях современной урбанизации. Вместе с популяризацией образа странника (особенно в искусстве) возникает множество субкультур, страннических по своему самосознанию. Бродяжничество покидает отведенное ему маргинальное место в культуре, и этот фактор – один из моментов кризисного мировоззрения современного общества.

М. Хайдеггер характеризует новоевропейского человека в терминах бездомности, безродности, исходя из его отчуждения. Он делает вывод, что «бездомность становится судьбой мира»¹. Исходя из противопоставления дом – дорога, кочевничество – оседлость, многие исследователи очерчивают область проблемы. Дом изначально представлен в традиции многих культур как женское, витальное начало² (в русской традиции – матушка-печка, в других культурах часто присутствует богиня домашнего очага, рода). Гендерная роль прослеживается и в русском фольклоре – пословицах, поговорках. Пример: «Своя хатка – родная матка»; «Кошка да баба завсегда в избе, а мужик да собака завсегда на дворе»; «От мужика всегда пахнет ветром, а от бабы дымом» (дым – ассоциация домашнего, ветер – внешнего пространства – воли, волюшки). Дорога имеет подчеркнуто мужскую символику.

Два типа, вырастающие из противопоставления дома и дороги – оседлость и кочевничество, не уживаются между собой. Кочевнические сообщества сосредоточены на постоянном передвижении из одного пространства в другое, в то время как оседлые практикуют существование на одной территории. Так, в аллегорическом рассказе Х.Л. Борхеса «История о всадниках» приводятся два разных вида бытия – «онтология всадника» и «онтология города»¹. Они несовместимы, их пересечение вызывает разрушение бытия. В то же время, Борхес находит потрясающий образ единства дома и дороги – лабиринт. Но как только дом или дорога начинают преобладать – и эта структура рушится. Не выдерживает такого давления со стороны дороги и реальность домашнего начала. Не случайно приобрела распространение традиция не строить дом на месте дороги (в России, Украине и Польше). Ряд несовместимостей этих двух структур выражается и в пословицах: «Домашняя дума в дорогу не годится»; «Больному да дорожному закон не писан»; «Дома рука и нога спит, в дороге и головушка не дремли»; «печка нежит, а дорожка учит»; «Дороги к избе не приставишь»².

Замечания о несовместимости кочевничества и оседлости приводит и отечественный историк С.М. Соловьева, подчеркивая различия между Западной («горной» и «каменной») и Восточной Европой (Россией – «равнинной» и «деревянной»). Причем Россия делится на «государство» (земские люди) и «вольницу»³. Русские классифицируются как «движущийся этнос с самосознанием оседлого»⁴. Оседлость русского народа формируется как вековое противостояние кочевническим племенам (хазарам, печенегам). В то же время, русский этнос формировался в ходе постоянных передвижений (земледельческая колонизация, сезонная промысловая миграция, вооруженные набеги, разбойничьи экспедиции, отхожие промыслы, обозная торговля, нищенство, странничество божьих людей)⁵.

Не следует, конечно, радикально разграничивать сферу дома и дороги. Исследователь Т.Б. Щепанская отмечает, что дом и дорога – это разные полюса единой шкалы, которая в себе сочетает оседлость и подвижность. Так, в русской традиции дом и дорога взаимопереводимы: во-первых, это видно из традиции гостеприимства (причем, принимаются не только родственники, но нередко и юродивые, знахари, странники), а во-вторых, дом и дорога нередко превращаются друг в друга (раскатывание сруба, «странствующие селения»). Дорога разрушает домашнее пространство только тогда, когда её неопределенность становится максимально высокой (кризис ресурсов, демографический кризис, возрастание антивитальных тенденций). В традиционной культуре такой кризис связывался с «нечистью» (мор скота, детей представлялся как порча, навет, проклятие), и, чтобы снизить действие сверхъестественных сил, иногда целые селения снимались с мест. Дорога олицетворялась как антирепродуктивная среда, и до сих пор она во многом предстает в таком же статусе.

В современном обществе культура оседлого сообщества больше не является абсолютной, а дорожное бытие невидимым, незаметным. Дом и дорога теперь легко взаимопереводимы, человек – детерриториализирован. Если раньше дом был «продолжением человеческого тела», то сейчас он зачастую воспринимается как «клетка»: «жилище превращается в машину игнорирования или в интегральный оборонительный механизм. В нем архитектурными средствами защищается фундаментальное право на невнимание к внешнему миру»¹. Сейчас нельзя с твёрдой уверенностью сказать: «мой дом – моя крепость». Практика съемного жилища, повышенная мобильность человека не только в окружающем мире, но и в виртуальной реальности, внутри самого себя (быстрая смена мнений, конформизм) становятся обыденностью. Делёз и Гваттари в «Трактате о номадологии» отмечают, что человек превращается в номаду – нового кочевника. Современный человек порожден ризомной культурой, он никогда не находится на месте, а его постоянная доступность («на связи») приравнивается к бездомности. Человек, даже как субъект информационного пространства, – это номада, «кочевник, населяющий пространство, метки которого постоянно смещаются вместе с его трассой... Он двигается и одновременно остаётся на своём месте – подобно кочевнику, он путешествует сидя, но не в седле коня, а в кресле за компьютером»¹.

Вместе с этим возникают субкультурные дорожные сообщества, которые главной ценностью видят существование в рамках дороги. Сюда относятся байкеры, стритрейсеры (гонщики), автостопщики, сталкеры, спелеологи, индустриальные туристы (путешествующие по заброшенным зданиям). Эти субкультуры возводят в высшую ценность категорию «ухода»; по сути, они являются эскапистскими движениями.

Исследователи В. Зелинский, Х. Кокс, Ж. Аттали связывают не только настоящее, но и будущее с кочевническим существованием. Так, Вильбур Зелинский в 1971 году предлагает концепцию «миграционного перехода». Он описывает переход от оседлого существования (традиционная экономика) к территориальным перемещениям (индустриальное общество). Главный фактор такого перехода – развитие транспортно-коммуникационных средств, формирование информационного и глобального мира².

Харви Кокс в книге «Мирской град» выделяет главный фактор урбанизации – отрыв места работы от места жительства. Следовательно, горожанину необходимы постоянные и регулярные передвижения. При этом важнейшей характеристикой технополиса является, наряду с «подвижностью», «анонимность»³.

Жак Аттали, современный французский философ-футуролог, в книге «Краткая история будущего» описывает будущее мироустройство в терминах неокочевничества: «гипердемократия», «гиперкочевничество», «инфракочевничество». Гиперкочевники – люди, живущие без привязки к конкретной стране, часто перемещаются, не имеют постоянного мета жительства и места работы, зарабатывают профессиями, которые не требуют привязки к конкретному месту. Огромные массы нищеты – инфракочевники – находятся в постоянных перемещениях, ради поиска средств к существованию. В постапокалиптической научной фантастике предпочтение отдается также странническому образу жизни (поиск пропитания и благоприятной территории).

В то же время нельзя не отметить, что многие мыслители высоко оценивали странничество как опыт метафизической свободы. Так, Ф. Ницше писал: «Кто хоть до некоторой степени пришел к свободе, тот не может чувствовать себя на земле иначе, чем странником, хотя и не путником, направляющимся к определенной цели: ибо такой цели не существует¹. Подобные мысли озвучивали Шопенгауэр, Камю, Сартр. Но современный человек бродяга не по сути своего свободного духа, а по необходимости. Здесь зачастую нет места и времени саморазвитию, во главу угла становятся ценности потребления, развлечения. Необходимо понять, что решение «жилищного вопроса» важно не только с материальным благополучием человека, но и с его экзистенцией. Бездомность, безродность человека, а, значит, и кризис национального самосознания — не только корень европейского нигилизма, как отмечал М. Хайдеггер, но уже и наша реальная действительность.