25. Поэтика трагедии: а. П. Сумароков, я. Б. Княжнин

в одном и том же положении, предполагающем возможность выбора: Оснельда и Хорев могут предпочесть свою любовь повиновению отцу и властителю, Кий — отказаться от подозрений во имя чувства монаршего долга. Однако для каждого персонажа выбор оказывается мнимым — ни один из них ни секунды не колеблется в своих предпочтениях. Этически безупречная пара влюбленных считает делом чести безусловную преданность своему общественному долгу.

Пред Кием тоже как будто возникает аналогичная дилемма: он может попытаться обуздать свою недостойную монарха подозрительность, а может целиком предаться порочной страсти властолюбия. Однако и с этой стороны тоже нет никаких колебаний в выборе:

Таким образом, обе эти сходные конфликтные ситуации оказываются мнимыми. И для добродетельных персонажей, и для порочного выбор предрешен заранее; их позиция неизменна на протяжении всего действия. С одной стороны, разумные общественные страсти, честь и чувство долга, с другой — иррациональная индивидуальная страсть и безграничный произвол. Следовательно, борьба страстей снимается Сумароковым как источник развития действия трагедии. Она составляет лишь видимый, поверхностный слой глубинного истинного конфликта [6].

В результате движущей силой трагедии становится не столько личностный конфликт, сколько скрытый под противостоянием добродетели и порока конфликт идеологический. Его источник коренится в одном и том же понятии власти, которое является центральным в обеих вышеуказанных коллизиях, только интерпретируется это понятие по-разному. Истинная интерпретация принадлежит Оснельде и Хореву: в их речах понятие власти тождественно самообладанию и является страстью вполне разумной: трактовке индивидуальное чувство (любовь) не противоречит долгу перед обществом. Концепция власти Кия, равной абсолютному произволу монарха, является ложной, так же как и понимание чести, требующее от него убийства Оснельды:

Так складывающаяся в «Хореве» жанровая модель трагедии Сумарокова обретает парадоксальные очертания. При общем трагическом звучании финала действие явно тяготеет к комедийной схеме развития. Вместо одного сложного и противоречивого героя есть нравственный антагонизм порочного и добродетельного персонажей. В конфликте сталкиваются не две взаимоисключающие истины, но истинная и ложная интерпретация одного понятия — следовательно, именно понятие власти оказывается главным трагическим героем, ибо действие вытекает из его внутреннего противоречия.

Классическая коллизия индивидуальной страсти и общественного долга представлена сразу в двух вариантах — в дальнейшем эта структура обретет еще больше сходства с комедийным типом развития действия путем преобразования типологической развязки. Поскольку уже у современников Сумарокова финал трагедии «Хорев» — гибель добродетельных героев и торжество порочного — вызвал решительный протест, типологическая развязка трагедии приобретает прямо противоположный характер. В семи из девяти трагедий добродетельные влюбленные соединяются браком в финале; что же касается порочного властителя, то он или чудесным образом превращается в идеального разумного монарха, или же гибнет — в том случае, если он не в состоянии или не желает преодолеть свое тираническое властолюбие.

Наиболее знаменитая трагедия Сумарокова «Димитрий Самозванец» (1770), в которой вышеописанные признаки жанра ранней русской трагедии обрели свое предельное воплощение. Расстановка сил в конфликте «Димитрия Самозванца» ясна с самого начала. В образе Димитрия Самозванца Сумароков представил законченного тирана, причем его порочная злодейская сущность не выясняется из его поступков, но прямо продекларирована устами самого героя, отдающего себе полный отчет в своей порочности:

Эта однотонная черная окраска персонажа и лобовая прямолинейность его идеологических деклараций не должны восприниматься как недостаток литературного мастерства Сумарокова. Самосознающий злодей и анализирующий свою ложную концепцию власти тиран понадобился драматургу для того, чтобы вывести из-под спуда идеологическую природу конфликта и превратить всю трагедию в огромный идеологический диспут о природе власти вообще. Вопрос о возможности поколебаться в своем злодействе даже не стоит для Димитрия.

Противоположная сторона конфликта — Пармен, боярин Шуйский, его дочь Ксения и ее возлюбленный, князь Георгий Галицкий, на протяжении действия ни минуты не стараются смириться перед тиранией Димитрия — то есть с обеих сторон конфликта упраздняется даже видимость коллизии страсти и чувства долга, характерная для более ранних трагедий. Герои-протагонисты откровенно противопоставляют тиранической идеологии Димитрия свою концепцию праведной власти:

Представление о типологии конфликта и особенностях жанра трагедии Сумарокова будет неполным, если не учесть наличия в конфликтной структуре третьей стороны. В «Димитрии Самозванце» эта третья, надличностная сила, особенно очевидна. Уже из приведенных цитат заметно, насколько значимым в сценической ситуации является внесценический до самого финала собирательный персонаж — народ. Само слово «народ» — одно из наиболее частотных в трагедии «Димитрий Самозванец», наряду со словами «рок» и «судьба», которые озвучивают идею неотвратимой небесной кары. Именно в отношении к народу корректируются нравственные позиции порока и добродетели. И если герои-протагонисты являются полномочными глашатаями мнения этой надличностной и внешней по отношению к трагедийному действию силы, то герой-антагонист противопоставляет себя и народу.

Так конфликт трагедии «Димитрий Самозванец» обретает предельный универсализм — один против всех и всего. В случае, если бы центральный персонаж Сумарокова обладал смешанным характером, подобная структура конфликта была бы безупречно трагедийной. Но поскольку Димитрий являет собой однотонный образ порока, которому зритель не может сочувствовать, приходится вновь констатировать факт: в трагедии «Димитрий Самозванец» тяготеющий к типологическому трагедийному строению конфликт совмещается с комедийным типом развязки: торжеством добродетели и наказанием порока.

Первый крупный успех Княжнина был связан с постановкой в 1769 г. трагедии «Дидона», вызвавшей одобрение Сумарокова, но лучшие его трагедии, исполненные гражданского пафоса, — «Росслав» (1784) и «Вадим Новгородский» (1789). Написанная на условно-исторический сюжет, в период определившейся победы революции в Америке и в канун Французской революции, «Росслав» — трагедия глубоко патриотическая. Росслав — «полководец российский» — проявляет мужество и преданность долгу и отечеству, не желая выдать тайну, несмотря на угрозу смерти. Он пренебрегает возможностью стать шведским королем, предпочитая трону звание гражданина свободной страны: «Чтоб я, забыв в себе российска гражданина, порочным сделался для царска пышна чина!» В трагедиях своих Княжнин громит тиранов — «Отечества губителей». И хотя Княжнин не шел дальше пропаганды конституционной монархии, речи его героев о тирании, свободе, гражданских правах, произносимые со сцены, звучали почти революционно. Возникновение трагедии «Вадим Новгородский» — самого значительного произведения Княжнина — было вызвано стремлением ответить Екатерине II, написавшей пьесу «Историческое представление из жизни Рурика» (1786). В основу трагедии было положено летописное известие из Никоновской летописи о новгородцах, которые были недовольны княжением Рурика. И в то же лето (т. е. 863 г.) Рурик «уби Вадима храброго и иных многих изби новгородцев, советников его» — так гласила летописная запись. Пьеса Екатерины, написанная в «подражание Шекспиру», изображает Вадима не противником самодержавной власти, а честолюбцем, жаждущим власти и с этой целью устраивающим заговор. Рурик — идеальный монарх, побеждающий заговорщиков, и Вадим, подавленный великодушием монарха, который предлагает ему роль помощника, спешит доказать свою преданность. Княжнин полемически заостряет свою трагедию против трактовки Екатерины, преследовавшей монархические цели. Рурик в трагедии Княжнина похож на Рурика в пьесе Екатерины: он благодетельный и великодушный государь, избранный самим народом за избавление Новгорода от смуты. И тем ярче выступает титаническая фигура Вадима, изображенного Княжниным пламенным патриотом, защитником вольности родного города, идейным противником самодержавной власти как таковой. Самодержавная власть враждебна народу.     Герой-полководец Вадим, вернувшись на родину и застав самодержавное правление Рурика, не может примириться с ним. Он защитник идеи народоправства, он ратует за республику, за древние новгородские вольности. И хотя в новгородской республике главную роль играют идеальные вельможи, аристократы, но они, по мысли Княжнина, равны перед законом со всеми гражданами, они управляют именем народа, представляют собой народ. Защищая вольность, Вадим организует заговор, а затем восстание. И если поддерживающими его новгородскими посадниками Пренестом и Вигором движут в основном личные интересы: оба претенденты на руку дочери Вадима Рамиды, то Вадим — непоколебимый республиканец, убежденный в необходимости защищать свободу народа от самодержавной власти. О жаждет пролить всю кровь свою во имя вольности. Итак, основной политический конфликт трагедии Княжнина не тиранство монарха, как в трагедиях Сумарокова, а конфликт, вызванный борьбой за республику против монархии, даже в том случае, если на троне просвещенный монарх. Это первая республиканская трагедия и первый образ стойкого непоколебимого республиканца — врага самодержавия. Вспомним, что, обличая тирана в трагедии «Дмитрий Самозванец», Сумароков устами своего положительного героя утверждает при этом: «Самодержавие — России лучша доля». Современники Княжнина видели в его трагедии, написанной 1789 г., намеки на живую политическую современность. Исполнена чувства долга и дочь Вадима Рамида, любящая Рурика любимая им. Угадав намерение отца, она лишает себя жизни. В трагедии большое место занимает тема народа, который осознается исторической силой, способной определять ход событий в стране. Недаром Рурик предлагает Вадиму, чтобы народ решил их спор: «Меж нами я народ судьею поставляю». Монархия побеждает, народ верит Рурику, но истинный победитель — Вадим, предпочитающий смерть рабству. И все симпатии автора на его стороне.  Написанная в русле поэтики классицизма, трагедия сохраняет статичность и основные принципы, присущие трагедиям классицизма, однако в трактовке характеров Княжнин отступает от правил: в его «Вадиме» нет прямолинейного деления борющихся лиц на положительных и отрицательных персонажей. Величайшей заслугой Княжнина явилось создание героического образа Вадима. Княжнин не был ни революционером, ни республиканцем, подобно своему Вадиму, но события Французской революции не заставили его отказаться от своих передовых общественно-политических взглядов, от своей трагедии, законченной перед самой революцией.

26. Поэтика героической поэмы: А. Д. Кантемир, В. К. Тредиаковский, М. В. Ломоносов, М. М. Херасков

1. Также Кантемир начал писать героическую поэму о деяниях Петра I - "Петриду" (1730), но написана только 1-я песнь. Незаконченность своего труда сам Кантемир объяснял тем, что дело то не малого требует прилежания, также лишася к тому потребных известий, отложил то до другого времени, когда и способы к тому лучшие будут и мысли, различными нуждами ныне смущаемые, успокоятся". В центре поэмы должно было быть описание последнего года жизни и царствования Петра, это должен был быть год свершения задуманного": свершились замыслы Петра по созданию и внешнего, и внутреннего устройства России, завоеванию ею международного авторитета. Кантемир (как и Ломоносов впоследствии) изображает Петр I неутомимым работником на троне, основателем училищ для развития наук, монархом, оставившим престол и покой и отправившимся в чужие края, чтобы своим примером побудить россиян учиться за границей наукам и искусствам, которых не было в России. В поэме есть и явная идеализация фигуры, характерная для всей русской литературы петровского и постпетровского времени. Замысел и создание первой песни поэмы относились к 1730 г., когда императрица Анна Иоанновна еще только взошла на русский престол и Кантемир был полон надежд на скорое обновление общества в духе петровских преобразований. Разумеется, задуманная Кантемиром поэма имела не только художественную, но и политическую задачу: раскрыть плодотворность политических преобразований Петра, показать его как мудрого государя, наглядный пример для новой царицы Анны - племянницы покойного императора. Но этим надеждам не суждено было сбыться, а время для "литературной похвалы в жанре эпической поэмы еще не наступило.

2. Тредиаковский создал на основе романа Фенелона героическую поэму по образцу гомеровского эпоса и соответственно своей задаче ,назвал книгу не «Похождения Телемака», а «Тилемахида».

В предисловии он раскрывает свое понимание жанра героической поэмы. Сюжет ее должен быть связан с античным миром. Ее героями не могут быть исторически достоверные лица ни древнего, ни нового времени. Как пример неудачной эпической поэмы Тредиаковский называет «Генриаду» Вольтера, где выведен подлинный французский король — Генрих IV, живший в сравнительно недавнее время. Героическая поэма должна быть написана, по мнению Тредиаковского, только гекзаметром. Некоторые стопы гекзаметра могут быть хореическими. Этот стих кажется Тредиаковскому наиболее удачным не только потому, что он воспроизводит метрику гомеровских поэм, но и потому, что не имеет рифмы, которая, по его словам, только мешает (ставит «плотины») свободному, как река, эпическому повествованию. Выбор действующих лиц и сюжет «Тилемахиды» также полностью отвечает теоретическим требованиям автора.

Переделывая роман в поэму, Тредиаковский вводит много того, чего не было в книге Фенелона. Так, начало поэмы воспроизводит зачин, характерный для древнегреческого эпоса. Здесь и знаменитое «пою», и обращение за помощью к музе, и краткое изложение содержания произведения. Роман Фенелона написан прозой, поэма Тредиаковского — гекзаметром. Столь же радикально обновлен и стиль фенелоновского романа. По словам А. Н. Соколова, «сжатая, строгая, скупая на прозаические украшения проза Фенелона, не отвечала стилистическим принципам стихотворной эпопеи, как высокого жанра... Тредиаковский поэтизирует прозаический стиль Фенелона» . С этой целью он вводит в «Тилемахиду» сложные эпитеты, столь характерные для гомеровского эпоса и полностью отсутствующие в романе Фенелона: медоточивый, многоструйный, остро-суровый, благоразумный, кровоточащий. Таких сложных прилагательных, по академика А. С. Орлова, в поэме Тредиаковского насчитывается более ста. По образцу сложных эпитетов создаются сложные существительные: светозрачие, ратоборство, добрососедство, благолепность.

Тредиаковский бережно сохранил просветительский пафос романа Фенелона. Если в «Аргениде» речь шла об оправдании абсолютизма, подавляющего всякого рода непокорство, то в «Тилемахиде» предметом осуждения становится верховная власть. Говорится о деспотизме правителей, о пристрастии их к роскоши и неге, о неумении царей отличать добродетельных людей от корыстолюбцев и стяжателей, о льстецах, которые окружают престол и мешают монархам видеть истину.

Осуждая как деспотизм, так и анархию, автор приходит к чисто просветительской мысли о необходимости издания в государстве законов, обязательных как для монарха, так и для подданных:

Я спросил у него, состоит в чем царска державность?

Он отвещал: царь властен есть во всем над народом,

Но законы над ним во всем же властны, конечно.

«Тилемахида» вызвала различное отношение к себе как у современников, так и у потомков. С похвалой отозвались о ней Новиков, Пушкин. Радищев сделал один из ее стихов эпиграфом к своему «Путешествию из Петербурга в Москву». «Любовь его к Фенелонову эпосу, — писал Пушкин, — делает ему честь, а мысль перевести его стихами и самый выбор стиха доказывает необыкновенное чувство изящного» . Непримиримо враждебную позицию заняла к «Тилемахиде» Екатерина II. Ее недоброжелательство было вызвано критическими замечаниями в адрес самодержцев. Она ввела во дворце шуточное правило: за легкую вину полагалось выпить стакан холодной воды и прочитать страницу из «Тилемахиды», за более серьезную — выучить из нее шесть строк.

В «Тилемахиде» Тредиаковский наглядно продемонстрировал многообразие возможностей гекзаметра как эпического стиха. Опытом Тредиаковского воспользовались впоследствии Н. И. Гнедич при переводе «Илиады» и В. А. Жуковский в работе над «Одиссеей».

3. Отдал дань Ломоносов и героической поэме, попытавшись создать эпопею о Петре "Петр Великий", из которой были написаны только вступление и 2 песни. Здесь поэт вновь обратился к образу, неоднократно воспетому им в одах, причем в поэме Ломоносов непосредственно обращается к "великому труду" Петра, чтобы "достойную хвалу воздать сему герою". Ломоносов видел свой долг в том, чтобы поставить Петру Великому памятник, не подверженный тлению, чтобы увековечить его в народной памяти, как некогда Гомер прославил в своем эпосе героев Троянской войны.

В написанном фрагменте речь идет о Северной войне, осаде Шлиссельбурга и взятии этой крепости. Приступая к повествованию, Ломоносов в первой песне кратко характеризует эпоху, предшествовавшую Северной войне, и выделяет несколько важных моментов: стрелецкий бунт, взятие Азова, церковный раскол. Замысел поэмы отличала широта охвата эпохи, стремление автора показать ее в основных событиях, и через них - значение преобразовательной деятельности Петра в судьбах России. Хотя поэма основывалась на подлинном историческом материале, она не представляла собой простого переложения "повествуемого деяния" в стихах. Автор свободно переносит читателя из одного времени в другое, из настоящего в прошлое, из прошлого вновь возвращает к настоящему. Форма авторского сообщения о событиях в их хронологической последовательности сменяется живописным рассказом героя о злоключениях, постигших его в период "самых нежных лет" - "о кознях" царевны Софьи, стрелецком бунте и его последствиях.

Авторское повествование о Северном походе Петра включает поэтическое описание бури, застигшей русский флот в Белом море, вынужденный отдых его у берегов Соловецкого монастыря. Так художественно мотивирована встреча и беседа Петра с настоятелем Соловецкого монастыря. Ему Петр от первого лица рассказывает о кровавых событиях стрелецких бунтов 1682 г. Осада и взятие Шлиссельбурга, возвращая нас к основной сюжетной линии, завершает вторую песнь поэмы.

Произведение Ломоносова строилось по законам широкой эпической композиции. Однако в его структуру включены и лирические отступления, связанные, главным образом, с поэтизацией личности Петра. Это определило особенности "течения слова" в поэме Ломоносова. Оно эмоционально, насыщено восклицаниями, сопоставлениями, антитезами. Явным нарушением законов эпопеи было появление в поэме образа автора (в многочисленных лирических отступлениях, воспоминаниях поэта о своей родине и предках). Законы эпического повествования требовали бесстрастного, отрешенного рассказа о событиях и героях, в котором не было места авторскому "я", взгляда "поверх людей и событий". Ломоносов в "Петре Великом" явно не желает выдерживать эту эпическую ровность тона, а, напротив, активно использует приемы лирического изображения: частые оценочные эпитеты, описания переживаний героев, драматизацию повествования, "лирический восторг". Влияние одической школы Ломоносова выразилось и в частых обращениях его к императрице.

Жанровая форма героической эпопеи, выбранная поэтом, "сопротивлялась" конкретному историческому материалу, положенному в основу повествования, ибо природа эпоса не терпит документалистики. Недавняя история, которая была у всех на памяти, не принимала в себя элемента чудесного, не давала достаточно простора для поэтической фантазии. По сообщению Шувалова, Ломоносов оставил работу над поэмой потому, что "…время для фантазии было очень близко".

4. Несомненной заслугой Хераскова, еще не ставшего мистиком и сентименталистом, Хераскова, вождя русского послесумароковского классицизма, является создание им грандиозной героической эпопеи на тему из русской истории. Именно в «Россиаде» Херасков – больше всего сумароковец, наследник высоких идеалов гражданственности, либерализма и общественного пафоса, от которых он отходил в своей лирике еще с 1760-х годов.

Херасков подошел к построению эпопеи не сразу. В 1771 г. он напечатал небольшую поэму (в пяти песнях) «Чесменский бой». Темой поэмы было описание и прославление блестящей победы русского флота над турецким, происшедшей 26 июня 1770 г. в Чесменской бухте у берегов Малой Азии. В этом морском бою русские моряки, почти без потерь с нашей стороны, уничтожили целый турецкий флот; в нем погибло 24 крупных турецких корабля, без счету мелких и около 10 000 солдат. Поэма Хераскова о Чесменском бое приподнята и величественна. Она славит беспримерную победу русского оружия, прогремевшую на весь мир, в тонах торжественной оды. Собственно, эта поэма представляет собою развернутую оду. Лирическое начало преобладает в ней над эпическим. Но это был все же первый опыт поэмы и опыт удачный. «Чесменский бой» имел успех; в 1772 г. вышел его перевод на французском языке, в 1773 г. – на немецком. Только что закончив «Чесменский бой», Херасков приступил к созданию настоящей эпической поэмы и работал над нею восемь лет. Весной 1779 г. «Россиада» вышла в свет. Она произвела огромное впечатление на современников. Положение Хераскова, как главы русской литературы, было окончательно упрочено (Сумароков умер за два года до этого). На протяжении ряда десятилетий «Россиада» считалась едва ли не величайшим достижением, гордостью нашей поэзии. «Творцом бессмертной Россиады» назвал Хераскова Державин в самый год выхода поэмы в свет («Ключ», 1779).

«Россиада» была высшей точкой развития русского классицизма. 1770-е годы – это было время наибольшего расцвета сумароковской школы, торжества русского дворянского классицизма. «Россиада» должна была стать демонстрацией и доказательством крепости и побед не только русского оружия, но и школы поэтов круга Хераскова. В период первых правительственных репрессий против дворянской фронды, в период открытого наступления на нее властей, Херасков сделал все возможное, чтобы создать огромный художественный памятник, способный наиболее полно выразить идеи его группы. Самый объем его труда был невиданный в русской литературе; это была поэма в двенадцати песнях. Самый жанр ее должен был импонировать: героическая эпопея считалась по правилам классицизма высочайшим достижением искусства; это был жанр Гомера и Виргилия, поэма о героях, о судьбах государств и народов, огромная композиция, где автор мог развернуть целую галерею образов, полностью выразить свое политическое, социальное, философское мировоззрение. Еще Тредиаковский так начинал свое предисловие к «Тилемахиде»: «Ироическая[109], инако эпическая Пиима и эпопиа есть крайний верх, венец и предел высоким произведениям разума человеческого» (1766). Все литературы Европы, у которых учились русские классики, имели свои эпопеи: и древнегреческая – «Илиаду» и «Одиссею», и латинская – «Энеиду», и французская – «Генриаду» Вольтера, и итальянская – «Освобожденный Иерусалим» Тассо и т.д. Русские поэты XVIII века не один раз пытались создать свою эпическую поэму, но Кантемир написал лишь одну песнь («книгу») своей «Петриады», да и то она не была издана в XVIII веке; Ломоносов начал своего «Петра Великого» и написал также лишь первые две песни; Сумароков написал всего одну страницу своей «Дмитриады», Наконец, Херасков создал «Россиаду», долгожданную русскую эпопею.

Это была «правильная» эпопея, написанная согласно канонам классицизма. Темой ее, согласно правилу, являлось важное событие из отечественной истории – взятие Иваном IV Казани, которое Херасков понимал как избавление страны от монгольского ига. В поэме изображались и героические подвиги воинов, и государственные совещания руководителей страны, и любовь, разумеется, любовь героев, и главное – царей (здесь Херасков подражал не столько Вольтеру или Виргилию, сколько Ариосто и Тассо). Также согласно правилам и в подражание образцам в поэму был введен элемент чудесного, и среди действующих лиц ее фигурируют не только люди, но и олицетворенные понятия, как «Злочестие» или бог и святые; эти фигуры Херасков создал по образцу вольтеровой Генриады, взамен богов античных поэм. Но чудесные герои Хераскова задуманы в религиозном плане, тогда как у Вольтера это символы его буржуазно-просветительской концепции истории.

Внешнее построение «Россиады» также соответствует традиционным требованиям, начиная от «высокого» языка, медлительно-плавного изложения событий, и кончая отдельными традиционными мотивами, например, неизбежным обращением во вступлении к высшему источнику вдохновения; так же традиционен мотив пророческого рассказа о будущих событиях отечественной истории вплоть до времени жизни самого автора эпопеи (см. в «Россиаде» песнь XV).

Весь этот сложный, громоздкий аппарат классической эпопеи нужен был Хераскову для того, чтобы поднять на невиданную еще высоту те идеи, которые он хотел провозгласить во всеуслышание. Весь авторитет Гомера и Виргилия, авторитет правил классицизма должен был поддержать его поэму, и этот авторитет должен был сообщить твердость, внушительность, убедительность его голосу. А в помощи авторитета Херасков сильно нуждался перед лицом опасности быть раздавленным правительством.

Героическая поэма в классическом ее облике была жанром, сугубо ответственным в идейном и политическом смысле.

И «Россиада» содержала отчетливое выражение взглядов ее автора. Это поэма дворянская, но не поэма слуги деспотии Екатерины II. Херасков показывает свой идеал монархии: его царь – не бесконтрольный самодур-самодержец, а лишь первый среди равных, лишь вождь дворян, и только дворянские доблести и дворянская инициатива делают его политику плодотворной. Героика феодальных битв и пафос свободного обсуждения государственных дел дворянскими главарями движут поэму. Добрые и героические времена феодальной независимости от деспота, – так представлял себе изображаемую эпоху Херасков, – он рисует восторженно.

Херасков не случайно выбирает именно данную эпоху русской истории для изображения. Это время, когда Русь освободилась от монгольского ига, сделалась вполне независимой; с другой стороны, это время, когда еще не началось поступательное движение деспотии, начатое тем же Иваном IV во второй период его царствования. Иначе говоря, это короткий период власти аристократии, который Херасков идеализирует. В этом же смысле характерен выбор главного героя поэмы – Курбского, будущего врага деспотии Грозного, независимого аристократа, не желавшего согнуться перед тираном, – так, без сомнения, понимал Курбского Херасков. В «Россиаде» с любовью показан совет бояр (II песнь), своего рода дворянский парламент в изображении Хераскова. При этом злодей Глинский выступает на совете «идеологом» деспотии с «теорией» о царе-боге, выступает как льстец, показывающий царю губительный путь самовластия. Наоборот, добродетельные вельможи свободно высказывают свои мысли и наставляют царя. В самом изображении битв Херасков выдвигает на первый план подвиги русских дворян[110].

В то же время «Россиада» – это поэма о современной автору проблематике, изображавшая борьбу России с магометанским государством. «Россиада» была начата Херасковым в самый разгар первой турецкой войны и закончена перед захватом Крыма, когда Российское государство вновь готовилось к схватке с Турцией ради распространения влияния России на Черном море и ради возможности захвата Польши. «Россиада» в образах прошлого пропагандирует и прославляет политику русского государства. Конечно, эта идея, присущая поэме, могла примирить с нею все слои дворянства и даже правительство. Наконец, с этой же идеей связана и пропаганда христианства, пронизывающая поэму.

В «Россиаде» проявились в самом отчетливом виде и стилистические, и идеологические установки русского классицизма. Это была гражданственная поэма, вознесшая на высоту эпопеи идеалы общественного служения передовой дворянской интеллигенции.

Гражданские, общественные идеалы наполняли жизнью схематические отвлеченные образы, построенные Херасковым по канонам классицизма. Они же оправдывали «высокость» стиля поэмы, его общую приподнятость. Впрочем, тут же следует указать, что «высокий» стиль «Россиады» не мешает ей быть поэмой, написанной в духе

сумароковского классицизма. Херасков не позволяет себе ни усиленной славянизации речи, ни обилия метафор, ни значительной взволнованности, патетики поэтической манеры. Он пишет спокойно, ровно, сохраняя достоинство эпического повествования, но сохраняя и трезвость семантики и рациональную сдержанность тона. Херасков излагает события деловито, передает речи героев не без стремления к впечатлению живой устной речи. После речи злокозненного Глинского (в 1-м издании – Ленского) в царском совете:

Враги отечества являлись восхищенны;

Их очи Ленского одобрили совет,

Ничей не страшен стал развратникам ответ;

На собственну корысть опять они взирают

И пользу общую ногами попирают…

(Песнь II; изд. 1779).

Это, как будто бы, из сатиры. Затем речь Курбского:

На Ленского он взор свирепый обратив,

Вещал: ты знатен, князь, но ты не справедлив!

…Что Ленский плавает в довольстве и покое,

Россию счастие не сохранит такое…

Широкое включение в поэму эпизодов о любви, связанных с примером Тассо, сюжетных мотивов вообще, также способствовало смягчению героической напряженности ее, «очеловечению» ее идеала, низведению его на землю, хотя бы и претворенную в рационалистической схеме. Без сомнения, любовно-романтические и сюжетно-увлекательные эпизоды, обставленные фантастикой, эффектными описаниями, экзотической декорацией Востока, способствовали тому, что в «Россиаде» сквозь черты эпопеи порою пробиваются черты романа. Здесь скрывался глубокий кризис сумароковского классицизма. С другой стороны, и величие, и спокойствие поэме придает эпическая медлительность изложения, реализованная как в общем темпе всего рассказа, в ретардации, в описаниях и отклонениях, задерживающих повествование, так и в самом стиле, медленном в силу введения в авторскую речь частых сравнений, задерживающих фразу и отводящих ее тему в сторону, в силу равновесия логически-организованной поэтической фразы и т.п.

Как это было по отношению к трагедиям Сумарокова, резонанс гражданских идеалов «Россиады», в сущности, вышел далеко за пределы социальной группы, создавшей Хераскова. Гражданский пафос поэмы мог производить сильное впечатление на демократических читателей еще гораздо позднее; вспомним тургеневского Пунина (в рассказе «Пунин и Бабурин»), с восторгом декламировавшего «Россиаду». Несомненным достоинством поэмы был и тот патриотический, в лучшем смысле этого слова, подъем, который пронизывал ее от начала до конца, пафос борьбы (пусть понятой в дворянском аспекте) за свою независимость, пафос героики национально-освободительных битв, который одушевляет поэму.

Свободные граждане, сражающиеся за свое отечество, – так изображает Херасков в «Россиаде» русских воинов-дворян. Само собой разумеется, что эти граждане противопоставлялись в сознании и автора, и читателя поэмы военным чиновникам, рабам деспотии и бессловесным солдатам, которых тщательно создавало русское военное командование времен Екатерины, особенно начиная с 1774 г., когда армию возглавил Потемкин.

Существенно характерна и другая положительная черта «Россиады», связанная с особенностями русского классицизма, но в данном контексте своеобразная: допущение Херасковым в свою поэму некоторых мотивов фольклорного типа и происхождения. Рядом

с описаниями советов, походов, битв, восходящими к Виргилию или к вольтеровой «Генриаде», рядом с любовно-романтическими и волшебными эпизодами, восходящими к Тассо и Ариосто, Херасков вводит в «Россиаду» элементы и мотивы сказки, старинной русской легенды, исторической песни. Изученные им материалы летописи и других письменных документов, вобравшие отчасти фольклорное освещение событий, известные Хераскову предания о взятии Казани наложили свой отпечаток на изложение «Россиады». Так, например, та роль, которая уделена Херасковым в изображении самого взятия Казани подкопу под казанскую стену и взрыву этой стены, подготовленным Розмыслом, совпадает с оценкой событий, данной народной исторической песней на ту же тему; три витязя, влюбленных в Рамиду, враги России, напоминают былинных неприятелей русских богатырей – Змея Тугарина или Идолище Поганое; сам царь Иван, окруженный своими витязями, как-то соотносится с Владимиром стольно-киевским народного эпоса и т.д.

Вслед за «Россиадой» Херасков приступил к созданию второй героической поэмы, столь же обширного объема. Это был «Владимир», вышедший в свет в 1785 г. в 16 песнях (потом Херасков прибавил еще две песни). В поэме изображалось крещение Руси. Однако гражданские политические мотивы отходят в ней на второй план, уступая место изложению морально-религиозного учения, масонства, в это время поглотившего Хераскова. «Владимир» имел большой успех в масонских кругах, но его значение для истории русской литературы и общественной мысли несравненно меньше значения «Россиады», национально-героической эпопеи русского классицизма.

27. Поэтика комедии: А. П. Сумароков, Д. И. Фонвизин, В. В. Капнист

Расширяется круг писателей-комедиографов: Д. И. Фонвизин, В. И. Лукин, Б. Е. Ельчанинов, И, П. Елагин, П. А. Кропотов, А. Д. Копиев, Я. Б. Княжнин, В. В. Капнист и ряд других авторов. На раннем этапе драматурги, группировавшиеся вокруг Елагина — Лукин, Ельчанинов, молодой Фонвизин, — переделывали иноземные пьесы, приспосабливая их к русским нравам и обычаям. Но за этим недолгим периодом наступило время вполне оригинальных русских комедий, таких, как «Бригадир» и «Недоросль» Фонвизина, «Фомушка, бабушкин внучек» Кропотова, «Хвастун» Княжнина, «Ябеда» Капниста.

Углубляются содержание и образы комедийных произведений. Если в пьесах Сумарокова обличалось преимущественно нравственное уродство героев: зависть, скупость, ханжество, стяжательство, то в комедиях Фонвизина, Княжнина, Капниста объектом сатирического осмеяния становятся общественные явления: крепостнический произвол, фаворитизм, неправосудие. В отличие от небольших пьес Сумарокова создаются классицистические пятиактные комедии с четкой композицией, хорошо продуманным сюжетом. Наряду с прозаическими появляются стихотворные комедии, особенно ценимые классицистами («Хвастун» Княжнина, «Ябеда» Капниста). Не меньшей популярностью пользуется в это время и «классическая» трагедия, первые образцы которой дал Сумароков.

Сумарокову принадлежат двенадцать комедий. По опыту французской литературы «правильная» классическая комедия должна быть написана стихами и состоять из пяти актов. Но Сумароков в ранних своих опытах опирался на другую традицию — на интермедии и на комедию дель-арте, знакомую русскому зрителю по спектаклям приезжих итальянских артистов. Сюжеты пьес традиционны: сватовство к героине нескольких соперников, что дает автору возможность демонстрировать их смешные стороны. Интрига обычно осложняется благоволением родителей невесты к самому недостойному из претендентов, что не мешает, впрочем, благополучной развязке. Первые три комедии Сумарокова «Тресотиниус», «Пустая ссора» и «Чудовищи», состоявшие из одного действия, появились в 1750 г. Герои их повторяют действующих лиц комедии дельарте: хвастливый воин, ловкий слуга, ученый педант, алчный судья. Комический эффект достигался примитивными фарсовыми приемами: дракой, словесными перепалками, переодеванием.

Так, в комедии «Тресотиниус» к дочери господина Оронта — Кларисе сватаются ученый Тресотиниус и хвастливый офицер Брамарбас, Господин Оронт — на стороне Тресотиниуса. Сама же Клариса любит Доранта. Она притворно соглашается подчиниться воле отца, но втайне от него вписывает в брачный контракт не Тресотиниуса, а Доранта. Оронт вынужден примириться с совершившимся. Комедия «Тресотиниус», как мы видим, еще очень связана с иноземными образцами. героев, заключение брачного контракта — все это взято из итальянских пьес. Русская действительность представлена сатирой на конкретное лицо. В образе Тресотиниуса выведен поэт Тредиаковский. В пьесе много стрел направлено в Тредиаковского, вплоть до пародии на его любовные песенки.

Комедия «Опекун» (60-ые годы) - в центре внимания образ ханжи, скупца дворянина Чужехвата, обдирающего сирот, которые попали под его опеку. «Подлинником» Чужехвата был родственник Сумарокова Бутурлин. В комедии «Опекун» он не показывает носителя одного какого-то порока, а рисует сложный портрет. Перед нами не только скупец, не знающий ни совести, ни жалости, но и ханжа, невежда, развратник. Сумароков создает обобщенно-условный сатирический образ русского порочного дворянина. Раскрытию характера способствуют и речевая характеристика, и бытовые детали. Речь Чужехвата насыщена пословицами и поговорками. В ханжеском своем раскаянии Чужехват обращается к Богу, уснащая свою речь церковнославянизмами. Положительные персонажи комедий Сумарокова лишены жизненности, они часто выступают в комедиях в роли резонеров – таков Валерий в комедии «Опекун».

В начале 1782 года Фонвизин читал друзьям и светским знакомым комедию «Недоросль», над которой он работал в течении многих лет. Он поступал с новой пьесой также, как когда-то с «Бригадиром».      Прежняя пьеса Фонвизина была первой комедией о русских нравах и, по словам Н.И. Панина, необычайно понравилось императрице Екатерине II. То ли будет с «Недорослем»? Ведь в «Недоросле», по справедливому замечанию первого биографа Фонвизина, П.А. Вяземского, автор «Уже не шумит, не смеется, а негодует на порок и клеймит его без пощады, если и смешит зрителей картины выведенных злоупотреблении и дурачеств, то и тогда внушаемый смех не развлекает от впечатлений более глубоких и прискорбных.      Пушкин восхищался яркостью кисти, нарисовавшей семью Простаковых, хотя и находил следы «педантства» в положительных героях «Недоросля» Правдине и Стародуме. Фонвизин для Пушкина – образец истины веселости.      Как бы ни казались нам на первый взгляд старомодны благоразумны герои Фонвизина, исключить их из пьесы невозможно. Ведь тогда в комедии пропадает движение, противоборство добры и зла, низость и благородство, искренность и лицемерие, животности высокой духовности. «Недоросль» Фонвизина построен на том, что мир Простаковых из Скотининых – невежественных, жестоких, самовлюбленных помещиков – хочет подчинить себе всю жизнь, присвоить право неограниченной власти и над крепостными, и над людьми благородными, которым принадлежат Софья и её жених, доблестный офицер Милон; дядя Софьи, человек с идеалами петровского времени, Стародум; хранитель законов, чиновник Правдин. В комедии сталкиваются два мира с разными потребностями, стилями жизни и манерами речи, с разными идеалами. Стародум и Простакова наиболее откровенно выражает позиции непримиримых, в сущности, лагерей. Идеалы героев отчетливо видны в том, какими они хотят видеть своих детей. Вспомним Простакову на уроке Митрофана:     «Простакова. Мне очень мило, что Митрофанушка вперед шагать не любит… Врет он, друг мой сердечный. Нашел деньги – ни с кем не делится.. Все себе возьми, Митрофанушка. Не учись этой дурацкой науке!».     А теперь вспомним сцену, где Стародум говорит с Софьей:     «Стародум. Не тот богат, кто отсчитывает деньги, что прятать их в сундук, а тот, который отсчитывает у себя лишнее, чтоб помочь тому, у кого нет нужного… Дворянин… считал бы за первое бесчестие не делать ничего: есть люди, которым помогать, есть Отечество, которому служить».      Комедия, говоря словами Шекспира, - «несовместимого соединитель». Комизм «Недоросля» ведь не только в том, что госпожа Простакова смешно, колоритно, как уличная торговка, бранится, что любимое место её братца – хлев со свиньями, что Митрофан – обжора: с трудом отдохнув от обильного ужина, он с утра уже пять булочек съел. Это дитя, как думает Простакова, «деликатного сложения», необременено ни умом, ни занятиями, ни совестью. Конечно, смешно смотреть и слушать, как Митрофан то робеет перед кулачищами Скотинина и прячется за спинами няньки Еремеевны, то с тупой важностью и недоумением рассуждает о дверях «котора прилагательна» и «котора существительна».Но есть в «Недоросле» комизм более глубокий, внутренний: грубость, которая хочет выглядеть любезно, жадность, прикрывающая великодушием, невежество, претендующее на образованность.      Комическое основано на нелепость, несоответствие формы и содержания. В «Недоросле» жалкий, примитивный мир Скотининых и Простаковых хочет прорваться в мир благородных, присвоить себе его привилегии, завладеть всем. Зло хочет прибрать к рукам добро действует при этом весьма энергично, разными способами.      По мысли драматурга, крепостное право – бедствие для самих помещиков. Привыкнув обращаться со всеми грубо, Простакова не щадит и родных. Своей волей остановится основа её натуры. Самоуверенность слышна в каждой реплике Скотинина, лишенных каких бы то ни было достоинств. Жесткость, насилие становится крепостников самым удобным и привычным оружием. Поэтому их первое побуждение - принудить Софью к браку. И только поняв, что у Софьи есть сильные заступники, Простакова начинает лебезить и пытаться подделываться под тон людей благородных.      В финале комедии наглости и подобострастии, грубости и растерянности делают Простакову жалкой настолько, что Софья и Стародум готовы её простить. Самовластие помещицы приучило её нетерпеть никаких возражений, не признавать никаких препятствий.      Но добрые герои Фонвизина могут победить в комедии только благодаря резкому вмешательству властей. Не будь Правдин таким стойким хранителем законов, не получил он письмо от наместника, все обернулось бы иначе. Фонвизин вынужден был прикрывать сатирическую остроту комедии надеждой на законное правление. Как в последствие Гоголь в «Ревизоре», он разрубает гордиев узел зла неожиданным вмешательством с вверху. Но мы слышали рассказ Стародума, о правдивой жизни и болтовню Хлестакова о Петербурге. Столица и глухие углы провинции на самом деле куда более близки, чем это может показаться на первый взгляд. Горечь мысли о случайности победы добра придает комедии трагический подтекст.

В комедии «Бригадир» представлена широкая картина нравов русского дворянства. Автор глубоко озабочен падением общественного престижа этого сословия, его невежеством, отсутствием гражданских, патриотических чувств. Уже в перечне действующих лиц Фонвизин указывает на служебное положение своих героев, давая тем самым понять, что перед нами лица, облеченные общественными полномочиями. Таков прежде всего Советник, прослуживший большую часть своей жизни в суде, беззастенчиво бравший взятки с правого и виноватого. На вырученные таким образом деньги он купил имение, а после Сенатского указа 1762 г. о наказании взяточников заблаговременно вышел в отставку. За долгие годы службы он прошел хорошую школу крючкотворства и научился, по его же собственным словам, манеров на двадцать один указ толковать. Советник прекрасно понимает, что он не исключение в чиновничьем мире. На этом основании у него сложилась своеобразная жизненная философия, оправдывающая взяточничество как вполне нормальное и даже естественное явление. «А я так всегда говорил, — признается он, — что взятки и запрещать невозможно. Как решить дело даром, за одно свое жалованье?.. Это против натуры человеческой» (Т. 1. С. 81). Советник не только взяточник, но и ханжа, прикрывающий свои грязные дела постоянными ссылками на Священное писание. Религиозное ханжество и служебное лицемерие легко уживаются в его характере и как бы дополняют друг друга. Рядом с Советником выведен еще один «служилый» дворянин — Бригадир, грубый, невежественный человек. Бригадирский чин, следующий за полковничьим, достался ему нелегко. Будучи о себе высокого мнения, Бригадир требует от окружающих беспрекословного повиновения. Жена хорошо помнит его кулачные расправы, а сыну в минуту раздражения он угрожает «влепить» «в спину сотни две русских палок» Легко догадаться, как ведет себя Бригадир со своими подчиненными на службе.

Жена Бригадира — Бригадирша — задумана Фонвизиным как более сложный образ. Доминирующей чертой ее характера драматург сделал глупость. Она действительно очень ограниченна, не понимает самых простых вещей, не относящихся к хозяйственной, домашней жизни. Она скупа. Нелегкая кочевая жизнь с мужем, начавшим свою карьеру с низших чинов, приучила ее к бережливости, доходящей до скопидомства. По словам сына, она готова за копейку вытерпеть «горячку с пятнами». Это предшественница будущей гоголевской Коробочки, а ее муж — грибоедовского Скалозуба. Но вместе с тем Бригадирша простодушна, незлобива, терпелива и только изредка, когда ей приходится особенно трудно, жалуется на нелегкую жизнь с грубым, вспыльчивым Бригадиром, срывающим на ней все свои служебные неприятности. В ней есть что-то от простой русской женщины-крестьянки, обреченной на горькую жизнь с деспотом-мужем.

Галерею отрицательных персонажей завершают образы галломанов: Ивана, сына Бригадира и Бригадирши, и Советницы. Фонвизин применяет здесь прием удвоения отрицательных персонажей, которым впоследствии будет широко пользоваться в своих комедиях Гоголь. Пренебрежение ко всему русскому, отечественному носит у Ивана откровенный и даже вызывающий характер. Он бравирует своим французолюбием. «Тело мое, — заявляет он, — родилося в России... однако дух мой принадлежал короне французской» (Т. 1. С. 72). Советница восхищается Иваном, его рассказами о Франции. Она щеголиха и каждое утро по три часа проводит у туалета за примериванием модных чепцов. Злонравным противопоставлены положительные герои: Софья, дочь Советника от первого брака, и ее «любовник» — Добролюбов. Фамилия героя говорит сама за себя; что касается героини, то Софья, в переводе с греческого языка, означает «мудрость». С легкой руки Фонвизина это имя надолго закрепится за главными героинями русских комедий вплоть до «Горя от ума» Грибоедова. Автор наделяет Софью и Добролюбова умом, правильными взглядами на жизнь, постоянством в любви. Оба они хорошо видят недостатки окружающих их людей и часто делают в их адрес иронические замечания. Советник не хотел выдать Софью замуж за Добролюбова по причине его бедности. Но отвергнутый жених сумел честным путем, прибегнув к «вышнему правосудию», видимо, к помощи самой императрицы, выиграть судебный процесс. После этого он сделался обладателем 2000 душ, чем сразу же завоевал расположение Советника. Софья и Добролюбов явно не удались драматургу. Мысли их правильны, чувства возвышенны, речь литературна, но им не хватает — жизненно убедительных черт, правдоподобия. Это резонеры, необходимые автору для непосредственного выражения своих идей. Пьеса «Бригадир» имела большой успех у современников, но подлинным триумфом Фонвизина стала следующая его комедия — «Недоросль».

Василий Васильевич Капнист(1757-1823). «Ябеда» - сатирическая комедия - конец 18 века. Сюжет: богатый помещик Праволов старается отнять имение у своего соседа помещика Прямикова. Праволов – гад, «он злой ябедник; да только и всего». Он подкупает чиновников, готов даже ради достижения своей цели породниться с председателем гражд. палаты. Честный Прям. сталкивается с шайкой грабителей. Добров (честный делопроизводитель) характеризует председателя Уголовной палаты так: «сущий истины иуда и предатель». «Законы святы, Но исполнители – лихие супостаты.» Прямиков любит Софию, дочь Кривосудова (председатель гражд. палаты). Там есть песенка про то, что «надо брать». Позднее ее использует Островский в «Доходном месте». В конце добродетель торжествует. Надо сказать, что радикализм Капниста не шел дальше поэзии дворянского просветительства. Комедия написана по канонам классицизма: сохраненные единства, разделение героев на плохих и хороших, 5 актов. Впервые поставлена не сцене в 1798 году, потом была запрещена до 1805.

Сатирическая комедия «Ябеда», главное произведение Капниста, была закончена им не позднее 1796 г., еще при Екатерине II, но тогда она не была ни поставлена, ни напечатана. Воцарение Павла подало некоторые надежды Капнисту. В 1798 г. «Ябеда» была напечатана. 22 августа того же года она впервые появилась на сцене. Комедия имела блистательный успех, но надежды Капниста на покровительство Павла не оправдались. После четырех представлений пьесы, 23 октября неожиданно последовало высочайшее повеление о ее запрещении и изъятии из продажи напечатанных экземпляров.

Оригинальность и сила комедии Капниста заключались в изображении злоупотреблений судебного аппарата как типических явлений российской государственности его времени. В этом было ее отличие и от комедии Судовщикова «Неслыханное дело, или честный секретарь», во многом похожей на «Ябеду» и написанной под ее влиянием. Сатирический элемент комедии Судовщикова сводится к обличению корыстолюбия одного лица — Кривосудова, а не целой группы людей, не системы, как у Капниста.

«Ябеда» — «высокая» комедия; написана она, как и полагалось в этом жанре, стихами. Однако от классического образца комедий подобного рода — мольеровских «Мизантропа», «Тартюфа» или княжнинского «Хвастуна» — «Ябеда» существенно отличается тем, что в ней нет «героя», нет центрального отрицательного характера: ее герой — «ябеда», суд, судебные порядки, вся система государственного аппарата Российской империи, в пьесе Капниста на задний план, уступая место резкой картине сутяжничества, мошенничества и грабительства. Все обстоятельства дела, мошеннические проделки судейских, подкупы, подчистки в делах, наконец, безобразное заседание суда — все это происходит на сцене, а не прячется за кулисами. Капнист хотел показать и показал воочию государственную машину деспотии в действии.

В «Ябеде» нет индивидуальных характеров, так как каждый из судейских чиновников похож у Капниста на других в своей социальной практике, в своем отношении к делу, и разница между ними сводится только к тем или иным личным привычкам, не меняющим сути дела. В «Ябеде» нет личных комических характеров, потому что Капнист создал не столько комедию, сколько социальную сатиру, показав на сцене единую групповую картину среды взяточников и законопреступников, мир бюрократии, ябеды в целом.

В «Ябеде» на сцене проходит жизнь Кривосудова и его семьи: играют в карты, принимают гостей, пьянствуют, вершат дела. Но изображение бытовой обстановки не превращается в самоцель; бытовому внешнему плану всегда сопутствует другой, внутренний, остро-сатирический, развитием которого и определяется необходимость введения тех или иных моментов быта. Так, в III действии во время игры в карты на фоне реплик игроков особенно иронически звучит обсуждение возможности подобрать нужный закон для того, чтобы отобрать имение у хозяина и передать его сутяге Праволову.