22. Руссо и русская литература 18 века:

Влияние Руссо на русскую культуру XVIII в., проблема русского руссоизма не были еще предметом специального изучения, хотя в огромном количестве общих работ и частных разысканий отмечалось воздействие произведений женевского мыслителя на русскую литературу и культуру рассматриваемого периода.

Решение вопроса в значительной мере осложнено неопределенностью его постановки. Историко-культурное значение Руссо обычно рассматривается в рамках проблемы «руссоизма» как особого явления европейской культуры конца XVIII — начала XIX в. Однако само понятие «руссоизм» не отличается большой определенностью. Шарль Дедейан приравнивает проблему литературного воздействия Руссо распространению «чувствительности» (sensibilite litteraire), а самую эту «чувствительность» рассматривает как совокупность отдельных признаков («чувство природы», «идея простого и чистого человека»). Германа Рёрса все это вообще заставило отказаться от определения руссоизма как исторически дайной культурной системы («Руссоизм не является, таким образом, резко отграниченным явлением: всегда и везде он остается действенным ферментом духовной жизни в целом. Его воздействие испытывают па себе и Ромен Роллан, и Ламартин, руссоистские мотивы живут в таких взаимно противоположных духовных течениях, как немецкие „буря и натиск'1, классицизм и романтизм»609).

Однако отказ от рассмотрения идей Руссо как целостной структуры особого типа, по сути дела, приводит к невозможности говорить о его воздействии на последующую традицию европейской мысли, так как очень легко показать, что те или иные «мотивы», которые обычно относились к руссоизму, встречались в европейской (и не только европейской) культуре задолго до Руссо или независимо от него.

Не составляет, например, большого труда отыскать в русской литературной традиции тексты, в которых с гой или иной степенью обоснованности будет усматриваться перекличка с идеями Руссо. Возьмем, например, отрывок из стихотворения Сумарокова «О люблении добродетели»:

О люты человеки!

Преобразили все златые веки,

В железны времена И жизни легкости в несносны бремена;

Сокроюся в лесах я темных Или во крепостях подземных.

Уйду от вас и убегу,

Я светской наглости терпети не могу610.

Можно отыскать те или иные тексты, которые удастся связать с «культом природы», «чувствительностью», проповедью простоты или осуждением городской жизни. Однако все это не продвинет нас в решении проблемы. Видимо, наиболее целесообразным будет следующий путь: предположив, что в истории человеческой мысли на определенном этапе закономерно возникает культурный и идеологический тип, который мы условно обозначаем словом «руссоизм», исследователь строит некоторую абстрактную модель этого явления. Созданная таким образом отвлеченная система, видимо, с наибольшей полнотой будет манифестироваться в творчестве Руссо. Однако не следует упускать из виду, что ни одна исторически реальная система не может рассматриваться как простая и безусловная реализация соответствующего абстрактного типа культуры. Она всегда будет сложнее, противоречивее, включая элементы других структур. Поэтому, вначале разделив понятия исторической реальности и типологической абстракции, мы затем будем использовать второе как средство описания первого (индивидуальность исторического явления — пересечение в одной хронологической и исторической точке нескольких типологических систем). Затем уже можно будет сделать попытку анализа процесса рецепции — изучения того, как реальное творчество Руссо исторически (а не типологически) превращается в «руссоизм», а этот последний, усваиваясь иными системами культуры, становится неким абстрактным типом целой цепи истолкований, глубоко отличных между собой и часто взаимоисключающих.

Такой подход к задаче, которую мы поставили перед собой, обратясь к теме «Руссо и русская культура XVIII — начала XIX века», заставляет нас предложить хотя бы в грубо приблизительном виде схему понятия «руссоизм». Рассматривая эту часть работы лишь как технически необходимую для дальнейшего изложения, мы не рассчитываем здесь прибавить что-либо* существенно новое к обширной литературе, посвященной истолкованию системы Ж.-Ж. Руссо

«Юлия, или Новая Элоиза» (1761). Острую проблему социального неравенства, которую выдвинул Руссо, тонкий анализ любовной страсти в романе Руссо — моралистическими рассуждениями о добродетели и святости семейных уз. Эпистолярная форма самого знаменитого романа XVIII в., определившего развитие европейского сентиментализма.

Впервые в печати Державин выступил в 1773 г. Имя переводчика и автора переведенного стихотворения указаны не были. Миф о Библиде — это история преступной страсти сестры к брату. Он свидетельствовал о том, что Державин был отлично знаком с просветительской литературой руссоистского типа, что ему близок идеал свободной личности. Правда, эта свобода рассматривалась лишь с нравственной точки зрения, как свобода чувства. Но уже здесь отчетливо выражен мотив противопоставления сердца разуму.

Господствовавшая религиозная мораль строго и жестоко бросала человека под ноги «высшему существу», внушая ему, что он «ничто», «раб божий», заставляла его говорить с богом лишь стоя на коленях. Да и не говорить, а молиться и униженно просить милостей. Державин заговорил с богом, заговорил дерзко: «Ты есть — и я уж не ничто!».

Во всех размышлениях Фонвизина сквозит сопоставление с Россией, как бы примерка достижений европейской общественной практики к русским условиям. В черновом наброске одного из писем к Панину мысль о необходимой и неизбежной вольности прозвучала особенно сильно. Фонвизин прямо присоединился к мнению Ж.-Ж. Руссо, что «вольность есть действительно первый дар природы и что без нее народ мыслящий не может быть счастлив». Но для народа, привыкшего жить в неволе (т. е. для русского народа), этот дар, вдруг возвращенный, может быть губителен, так как обратившаяся в самовольство вольность может послужить причиной уничтожения самого государства.

Творчество Радищева (1749–1802) теснейшим образом связано с традициями русской и европейской литературы Просвещения. Одним из первых литературных трудов Радищева был перевод книги Мабли «Размышления о греческой истории» (1773). Переводчик снабдил текст собственными примечаниями, обнаружившими самостоятельность и политическую остроту его мысли. В одном из примечаний Радищев разъясняет свое понимание слова «самодержавство», опираясь на теорию общественного договора Руссо. В просветительской теории Радищев особо выделяет вопрос об ответственности государя перед народом.

Сентиментaлизм рaзрушaл эстетику клaссицизмa. Нормы, прaвилa, обрaзцы и aвторитеты - все это были для него сковывaющие путы своего родa феодaльного принуждения. Сентиментaлисты хотели говорить о жизни, о человеческой жизни и о своем отношении к ней, о человеческих чувствaх и переживaниях. Сентиментaлистов интересует прежде всего именно индивидуaльный человек. Сентиментaлизм культивировaл интерес к конкретным переживaниям человекa. Руссо и в "Новой Элоизе", и в гениaльной "Исповеди" покaзaл всю сложность эмоционaльной, психологической жизни личности. Но это вовсе не знaчит, что чувствительный герой сентиментaльных произведений - слезлив и что сентиментaлизм - это плaксивость. Руссо чужд в "Исповеди" кaкой бы то ни было слaщaвости.

Рaдищев воспринял сентиментaлизм от нaиболее передового, революционного из писaтелей дaнного стиля - от Жaн-Жaкa Руссо, в рукaх которого этот стиль был одним из мощных орудий рaзрушения феодaльного мирa и построения демокрaтического мировоззрения.

Живой интерес к проблемам общественного устройства, внимание к современным политическим событиям — все это у Карамзина, так же как у Руссо, составляло неотъемлемую часть его этики и эстетики. Традиции гражданственности, связанные с литературой русского классицизма, вовсе не были чужды писателю-сентименталисту, однако они получали новое художественное воплощение. В частности, Карамзин подходит по-новому к вопросу о необходимости соблюдения правил: он готов простить любое отступление от правил, если произведение проникнуто творческим гением.

Карамзин вступает в полемику с Руссо, посвящая этому специальную статью в «Аглае. Писатель разъясняет здесь, как он понимает достоинства «естественного человека». Пользуясь некоторыми аргументами Руссо, русский автор стремится показать, что возникновение наук и искусств связано с «природным человеку стремлением к улучшению бытия своего. Таким образом, отношения между просвещенным человеком и человеком «естественным» оказываются не антагонистическими, а родственными; давнее противоречие наконец устраняется.

Продолжая полемику с Руссо, Карамзин вновь низвергает идеал «дикого», «естественного» человека. Самое ценное, с точки зрения автора, качество — чувствительность — развивается вместе с началом искусства и нравственно перерождает человека.