От Отца к Худшему
В последнее время историки и социологи говорят об упадке отцовской функции в западной культуре, хотя к таким утверждениям нельзя не относится скептички, ведь уже в античных комедиях Плавта и Теренция образы отцов напоминают нам о том, что мы видим сегодня. Но, тем не менее, изменения в семейной структуре (рост количества неполных семей), а также идеологические и дискурсивные перемены в отношении сексуальных ролей свидетельствуют о том, что значение мужчины в семье и символическая роль отца повсеместно оспариваются.
Всё больше незамужних женщин сознательно заводят детей, демонстративно отвергая важность триангуляции (например, введения третьей позиции в диадные отношения матери-и-ребёнка, внешнего символического Другого; или же института отцовской метафоры), также растёт количество лесбийских пар, отвергающих или же умаляющих значение отца. В сочетании с фактическим ростом числа разводов, и соответствующим ростом числа детей, воспитанных только матерями, а также учитывая рост антиавторитарного отношения к детям среди мужчин (что, несомненно, хотя бы частично связано с современными феминистскими дискурсами), то можно предположить, что отцовкая функция в определенных социальных средах находится в опасности исчезновения.
Лакан не говорил об исключительной значимости отцовской функции (утверждении отца как властной фигуры по ту сторону от матери) для семейной структуру. Его дискурс не имеет отношения к дискурсу “семейным ценностям”, сталкивающему Дэна Куэйла с Мёрфи Браун 65. Также Лакан не говорит и о необходимости поддержки отцовской фигуры в нашем обществе, но предупреждает о том, что списывание отцовской роли, разрушение нынешней отцовской символической функции, не приведёт ни к чему хорошему. Последствия такого отвержения приведут к чему-то более худшему, и увеличат количество случаев психоза. Именно это Лакан и подразумевал среди прочего в названии своего семинара 1971 года “… ou pire” (“… или худшее”), одним из вариантов пропущенного слова было père (отец). Если мы посмотрим на отцовскую функцию как на меньшее из двух зол, тогда увидим, что отвергать её значит отдавать своё предпочтение чему-то худшему.
Возражение Лакана дискурсам поддерживающим списание отцовской функции могло бы звучать следующим образом: “Может ли, в отсутствии отцовской фигуры, быть предоставлено нечто подобное отцовской метафоре, что смогло бы обеспечить наличие фундаментальной связи между означающим и означаемым, языком и значением? Если же это возможно, то каким образом? Если же нет, то существуют ли иные пути триангуляции диадных отношений, которые могли бы предотвратить психоз? Как это может быть обеспечено без поддержки символического порядка и его способности вмешиваться в воображаемое, мир конкуренции и войны? Не должен ли один из полов играть роль представителя Символического?”
В отсутствии других способов достичь этого, которые могли быть редоставлены также и лакановской школой, практика, основыванная на подобных дискурсах, рискует привести к распространению психоза. 66
Примечания:
Например, в работе Фрейда “Женская Сексуальность” (“Female Sexuality”, Collected Papers V, 256) Стрейчи переводит его как “paternal agency (отцовская инстанция?)” (SE XXI, 229). В Семинарах III и XX (стр. 91) можно найти выражение fonction du père (“отцовская функция”).
Стоит также отметить, что le nom du père также значает имя, данное ребёнку отцом, то есть имя пришедшее от отца, объявленное им имя. Символическая функция отца, как утверждали некоторые феминистки, никоим образом не исключает и, по крайней мере, намекает на избыточность отцовской функции как источника любви и поддержки
Действительно, форклюзия — это функция, и как таковую мы не можем строго описать все возможные “условия” или семейные схемы, которые дают для неё повод. Те же, которые не прочь соскользнуть на позиции психологизма, где бы они “блуждали подобно потерянным душа от матери фрустрирующей до матери удушающей” (Ecrits, 577/218), и когда они пытаются определить роль отца (“отца-тирана, беззаботного отца, всевластного отца, униженного отца, жалкого отца, отца, который любит дом, отца в загуле” [Ecrits, 578/218]), то обычно пренебрегают ролью, которая предоставлена матерью для отцовского слова и власти, другими словами, “местом, которое она, содействуя закону, оставляет за Именем-Отца”, а также собственным отношением отца к закону.
Нам всем знакомы такие семьи, в которых мать преобладает над слабым отцом, собственно, таким образом можно описать обычную еврейскую семью. Но, тем не менее, это не свидетельствует о невыполнении отцовской функции в таких семьях. Мать может подавлять отца, но в то же время и выделять ему определённый вес в семье, например, ворча на него: если он является источников столь многих проблем, то, по меньшей мере, он всё же остаётся некой силой, с которой стоит считаться. Для того, чтобы исключить отцовскую функцию, должно произойти более обширное устранение отца матерью.
”An Introduction to Lacan’s Clinical Perspectives”, Bruce Fink, Richard Feldstein, Maire Jaanus, eds. Reading Seminars I and II: Lacan’s Return to Freud (Albany: SUNY Press, 1996), 242.
Такое отстаивание позиции в отношении того, что не все галлюцинации подобны, вместо того, чтобы указать на то, что галлюцинаций недостаточно для вынесения диагноза о психозе, может показаться “сугубо терминологической проблемой”. Но мне кажется возможной политическая уловка, учитывая стигматизацию галлюцинаций (то есть этого автоматического объединения галлюцинаций с психозом, что имеет место как в общественном сознании, так и в умах многих аналитиков), состоящая в том, чтобы привести достаточно осторожное описание и пояснение феномена галлюцинации, для чего психоанализ обладает всем необходимым. Пока кто-либо может быть скомпрометирован ввиду “галлюцинаций” (то, с чем не приходится иметь дело многим французским аналитикам), терминологическое различие между bona fide галлюцинациями и непсихотическими галлюцинациями может быть полезным.
Лакан на Семинаре XXII, RSI, говорил: “Тем не менне, это различие между верой в симптом и верой симптому очевидна. Именно этим и учреждает различие между неврозом и психозом. Психотик не только верит в голоса [который он/она слышит], он/она также верит самим голосам. Всё напрямую зависит от этого разделения” (21 января 1975, перевод с французского — автора). Также стоит ознакомиться с Feminine Sexuality, ed. Juliet Mitchell and Jacqueline Rose (New York: Norton, 1982), 170; Colette Soler, “Quelle place pour l’analyste?” Actes de l’Ecole de la Cause freudienne 13, L’expèrience psychanalytique des psychoses (1987), 30.
Лакан утверждал, что все мы воспринимаем реальность через линзы своего (фундаментального) фантазма. Но тогда возникает вопрос, может ли аналитик лучше чем анализант “знать как всё действительно обстоит”, “знать что реально, а что нет”? Лакановский психоанализ определенно не является господским дискурсом, хотя аналитик и считается некоего рода знатоком реальности. В курсе собственого “обучающего анализа” аналитик не изучает ничего о том, что реально, а что нет, но узнаёт о своем собственном фантазме (даже если он был изменён) и о том, как не позволять фантазму вторгаться в его работу с пациентами.
Тут будет полезен Семинар III. Также стоит обратить внимание на некоторые наблюдения Лакана в Ecrits (576/216): “Факт совместимости [коллективного] помешательства [включающее в себя веру в такие вещи как свобода или Санта Клаус] с тем, что называется правильным порядком, очевиден, но это на даёт права психиатру, даже если он является психоаналитиком, доверять его собственной совместимости с этим порядком, то есть считать, что он обладает адекватным представлением о реальности, в отношении которой его пациент кажется неадекватен. В таких условиях, стоило бы исключить эту идею [реальности] из его представлений об образованиях психоза, что вернуло бы нас обратно к целям этого лечения”.
Лакан говорил: “Уверенность для нормального субъекта, понятное дело, совсем не типична” (Семинар III, стр. 100), — уверенность не типична для невротика. Лакан вспоминал “знаменитую историю о ревнивце [нормальным, согласно Лакану], которые преследует свою жену до двери той комнаты, в которой она заперлась с любовником”, после чего он продолжает сомневаться в том изменяет она ему или нет, и происходит ли это или нет. Психотик, напротив, уверен без каких-либо доказательств.
К ознакомлению — Daniel Paul Schreber, Memoirs of My Nervous Illness (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1988) [прим. пер. а также все последующее множество посвященных Шреберу работ]
О страхах, скрывающих желание, можно прочесть в SE X, 180.
О чем свидетельствует, например, случая Человека-Крысы (SE X): он говорил о голосах, которые приказывали ему, например, перерезать себе горло.
Смотрите “Стадия Зеркала как Образующая Функцию Я”, а также последний пересмотр теории о стадии зеркала в Семинаре VIII, Перенос.
Более детальное обсуждение вопроса эго можно найти к книге Bruce Fink, The Lacanian Subject: Between Language and Jouissance (Princeton: Princeton Univercity Press, 1995). Лакан недвусмыленно связывает альтер-эго с “непрерывными комментариями к существованию” (Семинар III, стр. 258)
Говоря об этом я не имею ввиду термин “самость” в том виде, как его используют другие теоретики. Я говорю о том, что то, что в просторечии обычно описывается как собственная “самость”, более или менее идентично эго, каким оно понимается в психоанализе Лакана
Фрейд в “Я и Оно” предлагает как минимум 4 описания эго, два из которых похоже определяют эго объектом: (1) проекция поверхности тела, и (2) осадок или отложение отвергнутого объекта-катексиса, то есть первых идентификаций. Два других описания определяют эго агентом: (3) представитель реальности, и (4) та часть оно, которая была особым образом преобразована, то есть десексуализирована. Несомненно эти четыре определения соответствуют одной и той же “вещи”, и Лакан ясно указывает на то, что первые два критичны для эго, в то время как последние два — нет.
Поскольку для появления эго требуется язык (Cеминар VIII), то неудивительно что язык и создаёт возможность самосознания, а не наоборот. Язык, в конце концов, и позволяет нам говорить о чем-угодно как об объекте, говорить о самом говорении, мыслить о мышлении, и тд. Провокативное обсуждение феномена “само-сознания” можно обнаружить в Семинаре II (стр. 69-73), где Лакан сравнивает его с камерой, которая делает снимки озера с утра до вечера, а также в Семинаре III (стр. 68), где Лакан говорит о слуховых галлюцинациях в связи с более распространенным опытом произнесения слов про себя.
Мои представления о само-сознании было бы познавательно сопоставить с теорий Джулиана Джейнса (Julian Jaynes) о происхождени сознания, которая была представлена в её книге The Origin of Consciousness in the Breakdown of the Bicameral Mind (Boston: Houghton Mifflin, 1976; rpt. 1990). Несмотря на необходимость локализации всего в правом или левом полушариях мозга, и будучи абсолютно незнакомой с известной работой Лакана о стадии зеркала, Джейнс, тем не менее, понимает важность языка (и даже метафоры) в возникновении сознания в человеческой истории и способности каждого ребёнка обрести самосознание. Джейнс также является одним из немногих современных психологов, который понимает, что в шизофрении происходит утрата ощущения себя, чем он приводит примеры на страницах своей книги. Но, тем не менее, он не связывает проблему поддержки эго или чувства себя в шизофреника с наличием у него нарушений речи, потому что, желая оставаться на твердой земле науки (хотя сложно себе представить менее научную книгу, ведь его книга местами напоминает “Моисея и Монотеизм” Фрейда, он полагается на абсурдно простую теорию о том, что все галлюцинации связаны со стрессом. Джейнс считает, что мы галлюцинируем, когда находимся в стрессовом состоянии, и что некоторые люди не выдерживают определенного объёма стресса ввиду неких генетических недостатков. Хотя Джейнс, как и большинство из моих читателей, определенно согласится с тем, что независимо от того насколько стрессовым условиям мы можем быть подвергнуты, это никогда не приведёт к галлюцинациям подобным тем, которые имеют место у психотиков, потому что они не могут произойти с невротиками! Наши эго во время стресса не дизинтегрируют, мы можем видеть и слышать что-то, как в случае сильной депривации сна, или думать о том, что сходим с ума из-за видений и голосов в наших головах, но мы не интерпретируем их так, как это происходит у психотиков, наша паранойя не приобретает таких же пропорций, и мы в бреде не пересобираем мир (о “бредовой метафоре” мы поговорим далее в этой статье). И, если уж на то пошло, выжившие в концлагерях могут раз и навсегда опровергнуть любую подобную теорию о том, что психоз или галлюцинации происходят из-за стресса.
Данное понятие будет прорабатываться в следующем томе, предварительно озаглавленном как “Advanced Lacanian Clinical Practice”.
Более детальное обсуждение концепции отчуждения в работе Лакана можно обнаружить в книге Bruce Fink, The Lacanian Subject, chs. 1, 2, 4 and 5.
Сэмуэль Беккет может быть интересен нам в этом контексте: он отверг свой родный английский язык ради французского, и писал множество своих работ на французском.
Маленькие дети, например, безконечно повторяют рекламы, джинглы, фразы любого рода, которые они могут услышали по ТВ, радио, дома и так далее. Мы пересказываем услышанное нами в утренних новостях окружающим нас в течении всего дня, пользуясь при этом теми же словами, которые использовались в новостях.
Bruce Fink, The Lacanian Subject, ch. 1.
Жак Лакан, “Стадия Зеркала и Её Роль в Формировании Функции Я”
Жак Лакан, Семинар VIII, Перенос
Лакан пользуется словом entériné, которое обладает юридическими коннотациями: ратифицировано или засвидетельствовано, — как в случае чего-то такого, что стало законом или же закреплено на законодательном уровне.
”В нашей области [в мире людей, а не животных] образ тоже играет капитальную роль, спору нет, но роль эта полностью усвоена, переработана и заново одушевлена символическим” (Семинар III, 16).
Речь идёт о его словах в конце Семинара III и в Семинаре IV.
SE XVI, 323
Это напоминает нам описания телесных феноменов у детей-аутистов, когда например, несмотря на то, что одна часть тела занято экскреторной функцией, другие части тела не оказывают ей содействие (Например, описание случая Лауры в книге Бруно Беттельхейма “Пустая Крепость”.
Один мускул действует независимо от других, и телу не удаётся действовать целостно, гармонично, едино. В отсутствии точки крепления (внутренних родительских оценов или я-идеала), благодаря которой существовала бы возможность относительно связного и постоянного образа-Я, в множестве случаев аутизма невозможно единое ощущение самости. В психозе этот образ-Я может быть расшатан давлением, и тогда личное ощущение самости исчезачает.
How Lacan’s Ideas Are Used in Clinical Practice, ed. and trans. Stuart Schneiderman (Northvale, N.J.: Jason Aronson, 1993), esp. pp. 19 and 40. Раннее издание этой коллекции более известно читателем как Returning to Freud: Clinical Psychoanalysis in the School of Lacan (New Haven: Yale University Press, 1980).
В рассказе Ги де Мопассана “Орля” место рассказчика, как кажется, пытается занять некая незримая сила; тем не менее, обычно это человек похожий на психотика.
Джулиан Джейнс приводит множество примеров размывания и разрушения эго, или же чувства себя, или же того, что он называет “аналоговый ‘Я’”, у шизофреников (Janes, The Origin of Consciousness in the Breakdown of Bicameral Mind [Boston: Houghton Mifflin, 1976, rpt. 1990], pp. 440-426). Джейнс, не проводя различия между тем множеством голосов, которые человек может слышать (голосов супер-эго, другого или альтер-эго, a’, размышлений про себя, вербализацией предсознательных мыслей, бессознательных слов и фантазий, которые, собственно, являются Другим), приходит к абсурдному связыванию шизофрении с тем, что она называет “bicameral mind (двухкамерный разум)”. И хотя психоз, вероятно, был более распространен у “первобытного человека”, чем у современного (ввиду виртуального несуществования закона, такого каким мы его знаем сегодя, а также слабого статуса отцовской функции), “двухкамерная” сонастройка с голосами всё равно никоим образом не коэкстенсивна шизофрении. Одним из элементов повседневного аналитического опыта при прохождении анализа, и я сейчас говорю об “обычных невротиках”, является обучение умению слышать голоса и вербализованные мысли, что проходят всё время через наше сознание. Фрейд называл их “предсознательными” или “бессознательными” голосами, голосами “супер-эго” (“увещевающими” голосами, в терминологии Джейнас), которые Лакан называл “дискурсом Другого”, и ничто их них не имеет отношения к шизофрении, и если “двухкамерный разум” приписывал их Богу, он совершал это в отсутствии любого рода психологического понимания, подобно тому как религиозные люди различных конфессий совершают вплоть до сего дня.
Также это можно сказать следующим образом: в психозе язык никогда не становится символическим, он остаётся реальным.
С превосходным обсуждением метафоры замещения вы можете ознакомиться в статье Russell Grigg, “Metaphor and Metonymy”, Newsletter of Freudian Field 3 (1989), pp. 58-79.
Хотя это не вытесненик как таковое, что мы более детально рассмотрим в статьях, посвященных неврозу и перверсии (будут переведены в течении этого года).
Необходимо, чтобы ребёнок ощутил приглашение или же “соблазн” прийти в мир матери и в язык. Когда родители пользуются языком только для выражения враждебности или же требований соблюдения жесткого распорядка кормления и справления нужды, а также хотят, чтобы их ребёнок заговорил только для того, чтобы убедиться в том, что он является разумным и ещё не сознательным их отражением, то нет ничего удивительного в том, что ребёнок откажется говорить (хотя обычно он и понимает всё, что говорят окружающие его люди).
Конечно же, мешать этому могут также и другие дети или другие члены семьи.
Эти “моменты”, о которых я говорю, являются не стадиями развития, но скорее тем, что Лакан называл “логическими моментами”, такими моментами, которые не всегда можно хронологически расставить, но которые должны произойти по порядку, чтобы ребёнок достиг предоставленной ему клинической структуры (например, невротической в противоположность психотической). Коротко говоря, второй момент отцовской метафоры можно понять следующим образом:
Как только происходит вытеснение, исчезает определенная прозрачность — я уже не знаю себя таким, каким я знал себя ранее, и теперь я могу заинтересоваться тем, чего же я хочу, и чего хотят от меня другие. Прежде я не спрашивал себя о том, что же нужно моей матери, но теперь это для меня становится вопросом. “Являюсь ли я тем, кого она любит больше всего?. Похоже, что она принимает Отцовские запреты, когда тот находится рядом, и порой когда его нет, но разве я не являюсь предметом её обожания?”. Таким образом, ребёнок приходит к настолько внимательному исследованию поведения и речи матери, что в этих попытках определить своё место в желании матери, начинает проявлять себя желание ребёнка. Обычно ребёнку приходится понять, что он/она несомненно не является “всем” для его матери: он/она видит, что когда отец зовет мать, она уходит и оставляет ребёнка, чтобы сделать то, о чём её просит отец, остаться с ним наедине и тд. И потому единственном ответом ребёнка на вопрос о том, чего же хочет мать, является Отец. Её желание указывает ему путь по ту сторону диадных отношения матери-и-ребёнка к стереотипному эдиповому треугольнику.
Второй момент отцовской метафоры может быть понят как ответ на вопрос: “Чего же желает моя мать-как-другой (mOther)?”, “Что она желает такое, что уводит её от меня?”, — и классическим ответом на такой вопрос является “отец”: отец — это ключ к загадке желания матери. Этот второй момент представляет из себя именование желания матери, то есть его интерпретацию и разграничение.
Но обычно ребёнок не останавливается на этом, но интересуется тем, что же такое в отце привлекает мать, а также что же такое в других мужчинах, людях и вещах вызывает её желание. И если ребёнок сможет это понять, то он/она попытается стать этим, не объектом, в котором она обретает своё jouissance, но объектом её похвал и желания. Чего бы она не хотела: благосостояния, статуса, власти, — это, в лучшем случае, определяет искания ребёнка на уровне символического, и его как искателя социально ценного положения (первых мест в спортивных состязаниях, приготовлении еды, танцах, пении, музыке, или математики, или же принадлежность к групповому участию в признанных проектах или стремлениях).
Первый момент отцовской метафоры соответствует тому, что Лакан называет отчуждением, а второй — сепарации. Это размышление будет развито в статье посвященной перверсии (будет переведан в течении этого года).
Эта диаграмма частично основывается на диаграмме Фердинанда де Соссюра из “Курса общей лингвистики”. Но у Соссюра язык (“неопределенный план звучаний”) находится внизу, в то время вверху находится значение (“неопределенный план смутных понятий”) .
Что указывает нам на важную связь между отцовской метафорой и я-идеалом, ведь, действительно, эта метафора устанавливает S1, господское означающее, долг, тогда как я-идеал связан с образованием “единичной черты”, одно из первых определений Лакана для S1 (Семинар IX, Идентификация). Если мы возпользуемся тем, как Кордей описывала себя в образе улетающего воздушного шара, то я-идеал — это нить (или верёвка), которое перевязан этот шар, чтобы в нём держался воздух.
Ecrits, 804-827. Детальный комментарий к этой диаграмме можно найти в третьей главе книги Славоя Жижека “Возвышенный Ообъект Идеологии”.
В Семинаре XX Лакан говорит нечто подобное о прерванных высказываниях Шребера (как, например, “сейчас я…” или “вы должны, собственно…”): “В этих прерванных фразах, названных мною сообщениями о коде, нечто существенное остается невысказанным. Здесь налицо стремление к фразе, неважно какой именно, где единственное недостающее звено рассыпало бы остальные, изымало их из Одного.“ (стр. 152), то есть разрушило бы единство значения этого высказывания.
Когда я вёл практику в Париже, ко мне как-то пришёл в паническом состоянии один канадский фотограф. Он находился в гуще того, что сам описывал как переживание серьёзного жизненного кризиса. Также он рассказывал о том, что его несколько раз госпитализировали, он в течении 6 лет находился в терапии, а также собирался самостоятельно лечь в ближайшую психиатрическую клинику. Другим вариантом для него было возвращение в Канаду. Он был в сильном замешательстве и серьёзно дизориентирован, и потому первой моей задачей было определить является ли он психотиком или нет, что могло бы позволить бы мне поддержать его решение лечь в клинику. Предложив ему рассказать о том, что же привело его в такое паническое состояние, я хотел понять находится ли его проблема на уровне только воображаемом или же нет. Он говорил о другом фотографе, которые, судя по его описанию, пытался забрать его работу, но, пока мы говорили, стало ясным то, что проблема с этим другим фотографом состояла в желании угодить их общему начальнику, фигуре старого отца. Одновременное наличие этих двух осей, воображаемого и символического, позволило мне быстро оценить ситуация и сделать предварительный диагноз, определяющий пациента как невротика, и предложить ему лечению исключающее госпитализацию. (Я не говорю о необходимости госпитализации всех психотиков в кризисных случаях, или же о том, что невротиков вообще не стоит госпитализировать).
Согласно Лакану, происхождение эго из стадии зеркала утверждает наличие параноидного ядра в каждом из нас. Эго по своей сути параноидально, определяя что есть я, а что не есть я, возникая в фундаментальной конкуренции или соперничестве с другими.
Фрейд в “Исследованиях Истерии” (SE II) упоминал множество случаев анестезии и гиперчувствительности, которые никоим образом не были формлены или же упорядочены положением определенных нервных окончаний в отдельных частях тела, но которые наоборот явно соответствовали распространенным представлениям о началах и концах частей тела. Например, хотя нет отдельных нервов, которые бы начинались и заканчивались в месте, которое мы называем “запястьем”, оно может стать местом психосоматической анестезии или гиперчувствительности, поскольку в западных обществах запястье является обычным местом ношения браслетов и часов (Как говорил Фрейд, симптом ведет себя так, “как будто анатомии не существует”). Каждый язык делит или “покрывает” тело различными способами, и тело становится исписано означающими. Язык “инкрустирует собой существование”, как сказал бы Бергсон. Тело переписано/переопределено языком.
И даже “направляется вне тела”, поскольку объект а является локусом либидо вне тела (hors corps).
Зигмунд Фрейд, Психоаналитические заметки об автобиографическом описании случая паранойи. Работа Фрейда основывается на мемуарах Дэниэля Пауля Шребера. Комментарии Лакана к случая Шребера можно найти в его Семинаре III, а также в детальном виде в статье “О вопросе, предваряющем любой возможный подход к лечению психоза” (Ecrits, 531-583, 179-225).
Когда невротик деятелен, то он со своей стороны обычно несознателен или невнимателен.
Françoise Gorog, “Clinical Vignette: A Case of Transsexualism”, Reading Seminar I and II, 283-286.
Семинар III.
Один из моих пациентов говорил о том, что его отец хотел девочку, а не мальчика, и во многих сферах соперничал с сыном: если был приготовлен торт, то отец старался съесть его весь, а мать была вынужден “разделить его пополам между ними”. Когда этот пациент отправился в колледж, его отец записался в ту же академическую программу что и он. Символические вмешательства матери были недостаточными для того, чтобы противостоять соперническим отношениям отца с сыном, и в возрасте 20 лет у сына начали происходить психотические эпизоды.
Но не посредством идентификации с матерью, как это происходит порой в случаях непсихотической мужской гомосексуальности.
Некоторые причины развязывания психоза я буду обсуждать в дальнейшем продолжении этой статьи посвященном одному случаю психоза.
Françoise Gorog, “Clinical Vignette: A Case of Transsexualism”, Reading Seminar I and II
В этом смысле, отцовскую функцию можно понять как “гуманизирующую” сам язык как некоего рода автономно функционирующую машину. Детальнее об этом написано в Bruce Fink, The Lacanian Subject, ch. 2, and apps. 1 and 2
Bruce Fink, The Lacanian Subject, ch. 8. Также стоит ознакомиться с Семинаром XX.
Для описания такой феминизации Лакан пользовался выражением pousse à la femme, которое достаточно сложно перевести, и которое буквально значит “расцветать в женщину” или же “разрастаться в женственность”, менее буквально оно значит “рывок стать подобным женщине”. Стоит оценить так же и то, насколько подобным образом и Фрейд почеркивал важность гомосексуальности в мужском психозе, когда пользовался словом Verweiblichung, которое можно перевести как “превращение в женщину” или “метаморфоза в женская”, а также как феминизация. Также стоит обратиться к Ecrits, 565/206
Впервые было опубликовано в Scilicet 2-3 (1970): 351-361. Английский перевод, для которого и указана нумерация страниц (хотя автор и модифицировал местами текст английского перевода), был проведён Стюартом Шнейдерманом для “How Lacan’s Ideas Are Used in Clinical Practice” (Northvale, N.J.: Aronson, 1993), 184-194.
Конечно же, это не относится к случаям усыновления, повторного брака и тп — когда о вопрос об идентичности биологического отца действительно правомерен.
Все эти четыре места: эго, альтер-эго, субъект и Другой — “находятся”, грубо говоря, “внутри” каждой “личность”. И хотя Схема L может быть использована для понимания воображаемой и символической компонент аналитических отношений, она также имеет отношение к каждой “личности”, описывая “интерперсональную” структуру, “интрапсихическое простраство”. Тем не менее, как мы можем увидеть, половина этой схемы оказывается неприменима к психотику (она применима в неврозе и перверсии). Более комлексное отображение психоза в его “терминальной” фазе Лакан представил в Схеме R (Ecrits, 517/212).
В этой схеме мы можем понять субъекта на того, кто учреждается вытеснением, первичным вытеснением матери как желания. Это вытеснение приводит к возникновению позиций субъекта и Другого.
На французском это звучит еще более прямо, так как использовалось слово marteau, что переводится как “молоток”, но в просторечии значит “псих”.
Когда Лакан пишет это Un с большой буквы, главным образом в своих поздних работах, то это отсылает нас к символическому порядку ввиду его объединяющего характера, то есть в отношении того, что он создаёт целое (объединяя разрозненное и аморфное множество вещей и событий в что-то одно, например, когда мы называем исторический период, включающий миллионы различных несоотносимых происшествий, Возрождением). Что сопоставимо с понятием Другого, как того кто радикально внеположен или же гетерогенен символическому порядку, то есть сопротивляется символизации (например, “наслаждение Другого”).
Что сродни Богу Отцу, отцу, который именованием из ничего создает что-то, субъекта. Детальнее об именовании и создании мы будем говорить в главе о перверсии.
Похоже, что медикаментозное лечение, которое применяется для остановки бредовой деятельности психотика, также способствует и пресечению создания бредовой метафоры. И, таким образом, для поддержки стабильного состояния приходится без конца принимать медикаменты.
Речь идёт о выступлении вице-презиндента США Дэна Куэйла от 19 мая 1992 года, которое в последствии назвали “Речь о Мёрфи Браун”, в котором он среди прочего c горечью отзывается о главной героине теле-серила “Мёрфи Браун”, которая решает растить ребёнка сама.
Как однажды заметил Бруно Беттельхейм, для воспитания ребёнка “любви бывает недостаточно”, и даже современные поборники “любви с кулаками” обычно не видят различий между установкой границ и учреждением Закона как такового. Обычно родители устанавливают для детей границы, потому что им так удобнее, и в следствии этого такие ограничения оказываются следствием их настроения или же прихоти. Если я скажу своим детям, что они обязаны лечь спать к 8:30 каждый вечер, и в какой-то день позволю им не спать до 11:00, потому что нам хорошо было проводить время вместе, то это будет свидетельствовать о том, что я считаю себя единственным ограничением их jouissance. Если я буду говорить им о необходимости уважения частной собственности и о том, что нельзя превышать скорость на дороге, а сам буду красть полотенца из отеля и уклоняться от оплаты штрафов за превышение скорости, то из этого можно сделать вывод, что я не признаю никакого закона над собой, отвергаю любые легитимные ограничения собственной воли или желания.
С другой стороны, закон символического договора ограничивает всех его участников. Если я пообещаю ребёнку, что в субботу после обеда он может быть предоставлен себе и делать всё что захочет, тогда я не имею права самовольно решать, что он обязан всю субботу прибирать в своей комнате. Я связан символическим договором в той же мере, что и мой ребёнок. Если я по своему желанию могу нарушить этот договор, то ребёнок, понимая что я считаю законом только себя, будет стремится к тому, чтобы лишить меня власти и стать законом самому себе.
Часто и мать подобно (а порой и лучше) отцу осознаёт важность закона символического договора (Закона с большой буквы), но и отцы, и матери будучи невротиками обычно обладают собственными проблемами в принятии Закона (о чём мы детальнее будем говорить в главе о неврозе), вследствии чего часто критикуют друг друга, вместо того чтобы поставить вопрос о собственном отношении к закону. Нам легче замечать капризность, эгоизм и непоследовательность речи и поведения кого-то другого, а не самих себя. Мать, которая сама растит ребёнка, теоретически может одновременно делиться своей материнской любовью, и обращаться к закону, который выше её (будь это конституция или доктор Спок — все они могут служить в роли Имени-Отца), что ввело бы необходимую третью инстанцию в отношения матери и ребёнка. Таким же образом, теоретически, одинокие мужчины или же гей-пары могли бы предоставить ребёнку одновременно и любовь, и Закон. Учитывая то, насколько часто традиционная семейная структура сегодня терпит крах, несмотря на века разделения любви и Закона в рамках кодифицированной системы полового различия, то каковы шансы того, что обе эти роли могут быть исполнены одним родителем или же двумя, но воспитанными в рамках одной кодификации пола? Не увидим ли мы в таком случае рост числа психоза?
Наше отношение к Закону отличается большей запутанностью, как я уже и отмечал ранее в некоторых незначительных комментариях. Поскольку мы всегда может поставить под сомнение справедливость и моральность закона (локального, национального, государственного или же международного), примеры чему мы видим повсюду от Антигоны до Торо, от традиции гражданского неповиновения до движений гражданских и женских прав, а также в множестве других форм. В таких случаях мы интересуемся понятиями права и справедливости за пределами местных законов, сомневаясь в них, или же поднимая вопрос о том, что Лакан назвал “гарантией”, тем, что же легитимизирует или же наделяет властью Другого, то есть поднимая вопрос о Законе? Проблема же состоит в том, что такой гарантии не существует: не существует универсального оправдания Закону (“не существует Другого для Другого”, как говорил Лакан, то есть вне Другого не существует ничего, что поддерживало бы его связь с истиной, нет такой внешней позиции, которая гарантировала бы целостность и последовательность Другого).
Современная литература и кинематограф выказывают не просто очарованнность темой легитимность/нелигитимности национального закона (история подобных дебатов начинается, вероятно, еще во временах Эсхила и Платона, что привело к зарождению традиции теорию социального договора, начавшуюся с Руссо и закончившуюся на Ролзе), но скорее темой неэффективности полиции, правосудия, и систем исправительных учреждений, созданных для обеспечения Закона (и поскольку они не справляются с этой задачей, потому мы, граждане, должны “взять закон в свои руки”), а также нелегальными операциями под прикрытием, которые необходимы для поддержания “верховенства права” в “свободных” государствах.
Если современное законодательство связывает руки представителям системы правоохранения в отношении обеспечения доказательной базы, освобождая известных преступников от наказания ввиду процедурных формальностей, возвращая осужденных преступников на улицы из-за переполнености тюрем, позволяя адвокатам мухлевать в интересах защиты их клиентов посредством исключения предположительно не расположенных к ним присяжных, а также предписывая суд политиков и военных их коллегам, а не тем же судам, которые судят всех остальных, то можно прийти к выводу, что вера в правосудие ослабла. Закон может хорошо звучать на бумаге, но приводиться в исполнение неравным образом, а часто и вообще не исполняться. Из чего и следует кажущаяся необходимость взять закон в собственные руки.
С другой стороны, опять же в соответствии с популярной литературой и кинематографом, существуют различные организации (ФБР, ЦРУ, Секретная Служба, Агенство Национальной Безопасности, Управление по Борьбе с Наркотикам) представители которых похоже уверены в том, что они защищают верховенство закона (что порой называют “американским образом жизни”) нарушая все известные национальные и международные законы. Операции под прикрытием, которые скрывают даже от президента и конгресса США, осуществляются ради защиты “американских интересов”, но как президент, так и конгресс, и граждане страны представляются “слишком наивными” для осознания необходимости подобных спец-операций. Другими словами, согласно представлениям подобных организаций существующий милый и аккуратный закон необходимо поддерживать грязной и сомнительно законной, если не полностью незаконной деятельностью. Такое описание подобно утверждению о том, что Другой обеспечивается (речь идёт о Другом Другого) отвратительными бесчинствами. Хотя эта тайна так и не может быть озвучена.
“Кризис легитимизации” имеет более глубокие корни, ведь то, что ранее было позволительно и даже поощрялось (геноцид коренных американцев, рабство), теперь стало незаконным. Одно из наиболее чреватых последствиями событий нашего времени, убийство Джона Ф. Кеннеди, которое поставило под вопрос основы американских правительственной и законодательной систем, всё ещё остаётся под завесой тайн. “Тайные” бомбёжки стран Южной Азии, которым США никогда официально не объявляло войну, были результатом распоряжений чиновников с высшего уровня правительства. Множество подобного рода событий стали причиной для подозрений о наличии незаконных договоренностей между наиболее видными представителями закона обоих, правой и левой, сторон политического поля.
Я определённо не утверждаю того, что в прошлом закон и его представители были выше того, о чем мы только что говорили (что было бы ностальгическим аргументом). Но чем более неблагонадёжными выглядят представители закона, тем более сам закон оказывается под вопросом, и тем менее мы склонны принимать те жертвы, которые требует закон (например, принять ограничения/кастрацию). Если мы хотим сохранить некое представление о справедливом Законе вне и над определенными законами, учитывая современный кризис легитимизации во всех ветках правительства (законодательной, юридической и исполнительной), о справедливом Законе который равномерно и одинаково применим ко всем, то нам просто необходимо обладать неким повседневным домашним опытом Закона, который хоть в какой-то мере был бы близок к этому идеалу. И хотя подобное всё реже встречается в обычной нуклеарной семье, поддерживаемые сегодня практики ведут к тому, что опыт этого будет всё более редким. Как однажды пессимистично заметил Лакан: “Я не скажу даже, что малейшее действие, которым мы хотим облегчить страдание, может страдание только усугубить — нет, оно усугубляет его всегда” (Семинар III, стр. 424-425).