Лакановский Подход к Диагнозу / Психоз

Форклюзия и Отцовская Функция

Форклюзия подразумевает радикальное исключение определенного элемента из символического порядка (собственно, из языка), и не просто какого-то элемента, но такого, который, в некотором смысле, и служит основанием или же якорем символического порядка как такового. Форклюзия этого элемента влияет на весь символический порядок. Как и упоминалось в большом количестве работ по шизофрении, функционирование языка в случае психоза отличается от его функционирования в неврозе. Лакан утверждает, что этот форклюзируемый элемент непосредственно связан с отцом, и называет его Именем-Отца (как мы увидим далее его французское название Nom-du-Pere представляется более наглядным). В рамках этой статьи я буду ссылаться на отцовскую функцию, как на более или менее аналогичное понятие. Этот последний термин порой встречается в работах Фрейда, но именно Лакан дал ему строгое определение ¹.

Отсутствие отцовской функции является основным критерием для диагностирования индивидуума как психотика, что ни в коей мере не означает того, что в большинстве случаев это отсутствие очевидно. Отцовская функция — это не функция отца индивидуума, независимо от его поведения, личности и той роли, которую он играл в кругу семьи, и так далее. Отец в плоти-и-крови не исполняет отцовскую функцию непосредственно и автоматически, также как и отсутствие реального, живого отца никоим образом автоматически не приводит к отсутствию отцовской функции. Также эта функция может быть исполнена несмотря на раннюю смерть или же исчезновение отца, ввиду войны или же развода; она может быть исполнена другим мужчиной, ставшим “отцовской фигурой”; также она может быть выполнена и иным образом.

Полное понимание отцовской функции требует хорошого знания большей части работы Лакана посвященной языку и метафоре. В рамках этой статьи отметим, что отец, который в нуклеарной семье воплощает в себе отцовскую функцию, обычно становится между матерью и ребёнком, чтобы остановить перемещение ребёнка к матери или же в неё, а также препятствуя поглощению ребёнка матерью. Лакан не утверждает, что все матери имеют склонность к подавлению или поглощению свои детей (хотя некоторым это и свойственно), скорее он говорит о том, что ребёнок “воспринимает” желание матери как нечто опасное или угрожающее. Это “восприятие” отражает, в одних случаях, ожидание ребёнком того, чтобы мать воспринимала его как её всё (что приведёт к полному упразднению ребёнка как существа отдельного от его матери), и, в других случаях, оно отражает реакцию на ту естественную тенденцию матери обретать определенное, не представленное более нигде, удовлетворение собственным ребёнком.

В иных случаях, результат идентичен: отец удерживает ребёнка на определенной дистанции от матери, расстраивая тем самым попытки ребёнка навсегда воссоединиться с матерью, а также запрещая матери некоторое удовлетворение её собственным ребёнком. Другими словами, отец оберегает ребёнка от le désir de la mère (что значит одновременно и желание матери ребёнком, и желание ребёнка матерью), собственно, от потенциальной опасности. Отец оберегает ребёнка от матери как желания (как желающей или желанной), занимая при этом такую позицию, которая характеризуется запретом, препятствием, предотвращением и защитой — коротко говоря, он становится тем, кто устанавливает в доме закон, определяя для матери и для ребёнка то, что дозволено, и то, что не дозволено.

Отец, о котором я говорю, является той стереотипной фигурой, которая в современном мире встречается всё реже и реже (по крайней мере, согласно социологам): “глава семьи”, авторитет, господин в собственной обители, которому нет необходимости обосновывать свои указания. И даже если он предоставляет основания для своих указаний, он всегда способен остановить любую полемика словами: “Потому что я так сказал”.

Подобная известная нам риторическая стратегия часто применяется в совершенно различных контекстах. В левом полит-экономическом исследовании, определенные утверждения могут быть представлена необоснованными, но с последующими важными словами: “как Маркс указал в третьем томе Капитала…”. Подобная стратегия известна под именем “авторитетного аргумента”, и она преобладает как психоанализе, так и в политике, философии, и собственно любой области. В собственных работах я не обращаюсь к Фрейду и Лакану как к живым существующим личностям — я обращаюсь к их именам. Их имена придают вес (словам тех, кто, конечно же, считает их авторитетами).

Подобный образом, когда отец говорит: “Ты сделаешь по-моему”, — то этим подразумевается следующее: “Отец тут я, а отца необходимо слушаться”. В современном западном обществе многие оспаривают этот принцип “отца необходимо слушаться”, но похоже, что его применяли веками, и сегодня к нему всё ещё обращаются. Мы говорим о том, что в большинстве семей отец занимает авторитетную позицию не потому, что он “действительно господин” (в сущности является авторитетной, выдающейся, воодушевляющей, внушающей полное уважение, фигурой), но потому что он попросту является отцом, и от него ожидают, что он возьмёт на себя функции, которые приписываются (обычно, в умах людей) “отцу”.

Отцовская функция является функцией символической, и потому может быть эффективной как в случае наличия, так и в случае отсутствия отца. Матери в своих разговорах с детьми могут обращаться к отцу как к тому, кто судит и карает: “Ты будешь наказан, как только твой отец вернётся домой!” Но также их обращения к отцу могут иметь более абстрактную форму, например, когда они спрашивают у ребёнка о том, как поступит или что подумает его отец, когда узнает что ребёнок совершил — в таком случае, они обращаются к отцу как к имени, слову или означающему, связанному с определенными идеями. Рассмотрим случай женщины, муж которой погиб — она может поддерживать его жизнь в умах её детей просто спрашивая их: “что бы твой отец подумал об этом?”, или утверждая: “твоему отцу бы не понравилось то, что ты дерёшься”. Прежде всего нам стоит увидеть в этом то, что отец функционирует как часть речи, как элемент материнского дискурса. Отцовской функцией, в данном случае, выступает существительное “отец”, поскольку мать ссылается на него, как на власть, лежающую вне её, как на идеал за границами её собственных желаний (хотя, в некоторых случаях, она может обращаться к нему для подтверждения и утверждения собственных желаний).

То, что в русском и английском переводе Лакана звучит как “Имя-Отца”, в исходном варианте на французском языке представляет из себя более изящное выражение — Nom-du-Père. Nom одновременно значит и “имя”, и “существительное”. В этом выражении Лакан ссылается как на имя отца (например, Джон Доу), так и на имя играющее роль отца (например, в случае ребёнка, отец которого погиб после его рождения, имя отца, произносимое его матерью, то есть обладающее местом в дискурсе матери, может служить отцовской функцией), так и на существительное “отец”, каким оно присутствует в дискурсе матери (например, “твой отец сильно гордился тобой”) ². Также Лакан играет и со звучанием слова, так как на французском nom звучит похожим образом с non, которое означает “нет”, указывая на отцовский запрет, его “нет!”.

Также мать может ослаблять позицию её супруга, например, постоянно говоря ребёнку: “Мы не скажем об этом отцу, ведь так?”, или “Твой отец понятия не имеет о том, что говорит”, или же не подчиняясь его указания как только он отворачивается. И в таких случаях, даже при явном наличии отца, отцовская функция может так и установиться, хотя она может быть установлена даже в случае отсутствия отца с самого рождения ребёнка. Присутствие или отсутствия отца в чьей-либо клинической картине ни о чём не свидельствует ³. Мы более детально рассмотрим как отцовскую функцию, так и то, каким целям она служит, после обсуждения последствий её нехватки.

Последствия Нехватки Отцовской Функции

Что происходит если в формирующей функции отца испытывается нехватка?

Лакан, Семинар III, стр. 271

В психоанализе Лакана считается, что отцовская функция может либо быть в наличии, либо отсутствовать — либо отец (как имя, как существительное, как “нет!”) смог взять на себя символическую функцию, о которой мы говорим, либо же нет. Нет никаких средних вариантов ⁴.

Подобным образом, к определённому возрасту отцовская функция либо уже функционирует, либо уже никогда не будет представлена. Лакановский психоанализ, который как подразумевалось помогает психотику, не может изменить психотическую структуру: став психотиком навсегда им остаёшься. Конечно же, вопрос о максимальном возрасте, в котором может быть установлена отцовская функция, то есть вопрос возраста, после достижения которого психическая структура уже не может быть изменена, остаётся открытым. Похоже, что определённым образом устроенная аналитическая работа с детьми может, в определённой мере, привести к установлению отцовской функции.

В случае взрослого, согласно Лакану, никакой объём аналитической или любой другой работы не сможет привести к изменению психотической структуры. Такая работа может способствовать уменьшению определённых психотических проявлений в клитической картине пациента, предотвратить определённые психотические эпизоды, и позволить пациенту продолжить жить в мире, но не существует никакого “лекарства” для психоза, в смысле радикального изменения психической структуры (например, преобразования психотика в невротика).

Подобная структурная позиция подразумевает, что если пациент пережил “развязывание психоза” в возрасте тридцати лет, то психоз у него был всегда, просто до этого он был “неразвязан”. Теоретически, пациент мог быть диагностирован как психотик задолго до того, как с ним приключилось развязывание психоза, то есть, собственно, задолго до проявления очевидного психотического феномена.

Клинические последствия нехватки отцовской функции многочисленны и разнообразны, и аналитику необходимо отслеживать их при определении диагноза. Я начну с наиболее известного психотического феномена — галлюцинации, — и далее обращусь к менее известным феноменам, которые могут быть полезны в диагностировании неразвязанного психоза, то есть, когда не происходило никаких психотических срывов.

Галлюцинация

Галлюцинация, в самом широком смысле, не является следствием нехватки отцовской функции. По словам Фрейда галлюцинация является одним из первых способов удовлетворения, к которым обращается младенец: например, будучи голодным младенец вначале галлюционирует о первом опыте удовлетворения, а не обращается к некой деятельности, например, плачу, чтобы привлечь внимание родителей и заполучить их заботу. Галллюцинации — это обычная форма “мышления” первичного процесса, она играет некоторую роль в грёзах, фантазиях и сновидениях. И, следовательно, она может быть представлена во всех структурных категориях: психозе, неврозе и перверсии.

Галлюцинации, принятые в таком широком смысле, не свидетельствуют о психозе: их наличие не является определяющим отличием психотика, так же как и их отсутствие не свидетельствует о том, что пациент не является психотиком. Согласно Жаку Аллену Миллеру, “галлюцинации [могут быть обнаружены] в психозе и в истерии, сами по себе, [они] не могут выступать свидетельством определённой структуры… И если вы обнаружили такой элемент как галлюцинации, вам всё равно необходимо задаться очень строгими вопросами различения структурных категория”. ⁵

Тем не менее, Лакан может нам помочь также и в более узком понимании галлюцинаций. Учитывая современную тенденцию в США классифицировать психотиками любых людей, свидетельствующих о чем-то смутно напоминающем галлюцинации (или, по крайней мере, пограничное расстройство), выписывать им лекарства или же направлять на госпитализацию, я считаю важным указать на то, что не все галлюцинации идентичны. Я считаю допустимым отделить психотические галлюцинации, которые далее я буду называть bona fide (прим. пер. лат. заслуживающими доверия) галлюцинациями, от типичных голосов и видений, о которых так много говорят непсихотики. ⁶

Пациент, который находился в терапии у одного из супервизируемых мною аналитиков, как-то заявил, что ему показалось, что его бывшая  жена стояла в прихожей. Терапевт мог записать в свой лист “галлюцинации”, и те другие, у кого он супервизировался, так и делали. Но, тем не менее, этот пациент никогда не пользовался термином “галлюцинация”, и даже если бы это было иначе, то скорее всего он был бы взят им из слов его предыдущего терапевта.

Если мы обратимся к исследованию этого субъективного опыта, то обнаружим ряд отличительных характеристик. Например, в случае упомянутого пациента, он был удивлён этим образом или видением, а также сказал себе, что его бывшая жена не могла зайти в дом так, чтобы он об этом не знал, то есть он засомневался в реальности содержания этого образа, а не в самом образе или видении. Он окинул взглядом двух сидящих рядом с ним людей, а потом снова посмотрел в сторону прихожей, но его бывшей жены там уже не было. Он никогда не считал, что она действительно была там; он считал, что видел что-то, то есть в само видение он как-то верил, но не доверял ему ⁷. Он не верил, что увиденное им было реально, или же могло быть рассмотрено как нечто действительное. Коротко говоря, мы можем отметить, что он был способен различать фантазию (психическую действительность) и реальность (западное понятие, описывающее социальную и физическую действительность, которую он впитал в себя в течении своей жизни).

Когда обсуждение заходит в границы фантазии и реальности, мы оказываемся неспособны точно провести разграничение между неврозом и психозом, так как многие невротики, в определенные моменты, неспособны различить фантазию от (социально сконструированного представления о) реальности. Одним из очевидных примеров этому может быть истерик (“Исследования истерии” Фрейд и Брейер), чьи фантазии становятся столь реалистичны, что это приводит к переписыванию его/её субъективных представлений о собственной истории. И невротики, и психотики могут демонстрировать проблемность различения психической и социально сконструированной реальностей. Мы можем столкнуться с серьёзными вопросами, если задумаемся об обоснованности подобного различения. Например, чьё представление о социально сконструированной реальности должно преобладать: аналитика или пациента? Существует ли разделительная линия между психическим и социальным? ⁸

Я оставлю эти эпистемологические вопросы для более подходящего случая, чтобы указать на предложение Лакана относительно того, что “реальность” не является достаточно полезной концепцией, с помощью которой мы могли бы различать фантазии от галлюцинаций, или невроз от психоза. Намного более подходящей концепцией является “уверенность”. ⁹

Психоз определяется уверенностью, а не сомнением. Психотик не обязательно убеждён в “реальности” того, что он/она видит, но убеждён в то, что это определённо что-то значит, и что значение этого учитывает и его/её. Хотя психотик и может быть согласен с тем, что кроме него никто ничего не видел и не слышал (Семинар III), то есть с тем, что произошедшее не было частью общей социальной реальности, но тогда он мог решить, что это подчеркивает его особенность, делает его избранным среди многих, способным увидеть или услышать, или же что это было связано только с ним/ею. “Президент США лично пытался установить со мной контакт посредством мозговых волн”. “Бог избрал меня своим посланником”. Субъект уверен в отношении сообщения (содержании того, что было увидено, или же услышано) и себя как его адресата. Психотик утверждает, что “действительным” и “реальным” для него в этом опыте были последствия этого сообщения для его жизни: “они пытаются достать меня”, “им нужен мой мозг”. Для ошибки и неверного толкования тут нет места, значение этого опыта очевидно.

Клиническая картина невроза, напротив, изобилует сомнением. Сомнение — отличительная черта невроза ¹⁰. Невротик сомневается: возможно, там кто-то стоял, а может и нет; возможно, голоса приходят из-вне, а может и нет; может, сказанное ими обладает неким значением, или нет; это значение может быть связано с ним/ею, но, вероятно, он/она неправильно его толкует. Невротик хочет знать: “Являюсь ли я сумасшедшим, раз слышу эти голоса? Это нормально? Как мне стоит относиться к таким переживаниям?”. Невротик всегда, некоторым образом, дистанцирован от этих переживаний, и, несмотря на то насколько пугающими или тревожными они могут быть, всегда остаётся неясность в отношении того, что же они значат, что они означают в большей системе вещей. “Бог говорил со мной, но что это значит? Должен ли я быть его посланником? Что ему нужно от меня?”

Психотик, наоборот, знает. “Бог хочет, чтобы я стал его женой” ¹¹. “Дьявол хочет подчинить меня своей воле”. “Марсианам нужен мой мозг для изучения, они могут контролировать все мои мысли”.

Возвращаясь к описанному ранее случаю, “видение” того мужчины о жене в прихожей нельзя назвать bona fide галлюцинацией, оно скорее принадлежит к грёзам и фантазиям. Его желание увидеть её было столь сильным, что она “возникла” перед ним. То, что в его галлюцинации выглядело как мотив преследования (она сказала ему: “я до тебя доберусь”), свидетельствовало скорее о его желании отомстить ей, преобразованном в страх того, что она навредит ему, типичной невротической маскировкой желания страхом ¹². Если она попытается навредить ему, то он будет обладать всеми основаниями для того, чтобы ответить ей (возможно, побить её, как он и поступил с кем-то другим, когда он был спровоцирован в прошлый раз).

Таким образом, я считаю, что у нас есть все основания считать опыт этого пациента грёзами или фантазиями, а не галлюцинацией. И, действительно, когда Фрейд говорил о том, что истерички иногда галлюцинируют, то он имел ввиду, что их фантазии становятся столь сильны (столь гиперкатектированны, то есть столь инвестированными энергией или либидо), что истерички “видят” и “слышат” их, как если бы они имели место в действительности. Их фантазии настолько интенсивны, что они становятся осязаемы и реальны. И даже в таком случае, они всё равно в некоторой степени сомневаются в этом. Действительно, им становится сложно различить что реально, а что нет.

Обсессивные невротики также порой галлюцинируют ¹³, они обычно сталкиваются с голосовыми “галлюцинациями”, которые можно рассматривать как голос карающего супер-эго. Когда кто-то утверждает, что слышит голоса, которые говорят ему: “Ты никогда ничего не добьёшься”, “Это твоя вина, ты всё разрушаешь”, “Ты не заслуживаешь ничего лучше”, “Тебя за это накажут”, и так далее — то нам не стоит спешить с диагнозом паранойи. Карающее супер-эго является широко известным и задокументированным феноменом, часто пациенты узнают в нём голос отца и свойственные его речи слова (или же предполагаемые как его мысли).

Задача описания всего множества услышанных невротиками голосов, которые едва ли может расценивать как патологические, слишком обширна для любой книги. Некоторые пациенты и не только пациенты говорят о своего рода комментариях, пробегающих в их повседневной жизни — “она идёт в ресторан, и улыбается мужчине за прилавком” , — которые мы можем понять с помощью теории стадии зеркала ¹⁴. Поскольку эго является наблюдаемой собою самостью подобно зеркальному отражению (то есть видимым как-бы кем-то другим, или же видимым со стороны), тогда эти непрерывные комментарии могут быть оформлены в виде само-сознания, сознания того, что самость что-то совершает в этом мире ¹⁵. Философ может наблюдать за процессом собственной мысли, как если бы он принадлежал кому-то другому. “Загадка самосознания”, принимаемая многими за дар эволюции, связанным с множеством связей в человеческом мозге, который вскоре будет воспроизведён в компьютерных чипах, объясняется самой природой эго (идентичным “самости” в моей терминологии ¹⁶) как интроецированного внешнего образа субъекта. Таким образом, эго — это объект ¹⁷, и сознание может использовать его как любой другой объект, за которым оно может наблюдать ¹⁸.

Невротики могут слышать и видеть всё, что угодно: у них могут быть видения, тактильные и обонятельные ощущения, они могут слышать голоса, но у них не может быть bona fide галлюцинаций. Они могут фантазировать, слушать супер-эго или любые други эндо-психические голоса, и так далее. Но для bona fine галлюцинаций со стороны пациента требуется чувство субъективной уверенности, присутствие внешней инстанции, а также возвращение того, что было форклюзированно ¹⁹.

Одним из заключений этих размышления является то, что упоминания пациентом наличия у него галлюцинаций аналитику не стоит вопринимать буквально, но следует уделить некоторое время исследованию природы этого опыта. И если аналитику не удастся найти убедительных доказательств, то есть если ему не удаётся определить являются ли эти галлюцинации bona fide галлюцинациями, тогда ему стоит уделить внимания следующим критериям, о которых мы будем говорить далее.