Глава 3. Quasi информационное общество как социокультурная реальность 190

3.1. Генерирующие атрибуты идеального типа «информационное общество» 190

Преамбула 190

Парадоксы информационного проекта 191

В поисках quasi информационного общества 197

Исторический опыт quasi информационных обществ 200

Краткий перечень атрибутов и сигнатур QIS 205

Выводы 210

3.2 Генерирующий атрибут QIS: глобализация и информационное пространство 212

Преамбула 212

Коммуникационная систематика: от средств коммуникации к коммуникационной среде 213

Коммуникационные атрибуты QIS: новая социальная среда как территория фронтира 226

Глобализация как основной тренд формирования QIS 240

Микротехнологический уклад 259

Общество риска и инновационная эскалация 261

Формирование «инновационной эскалации» 265

Технократизм элит и решений: прощание с биосферой 269

Выводы 277

3.3. Секторальные атрибуты и сигнатуры современного QIS 284

Преамбула 284

Социальный суперкапитализм 284

От социальной структуры к стратификационному хаосу 291

Демократия манипуляций и электронная бюрократия 302

Масскульт XXI века 310

Ренессанс Архаики: проявления примитивизации культуры и мышления в высокотехнологичных формах 313

Выводы 323

Синопсис 326

ЗАКЛЮЧЕНИЕ 330

ГЛОССАРИЙ 354

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ 371

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ 372

Предисловие

Современная цивилизация может с гордостью примерить на себя десяток характеристик, за каждой из которых – научная концепция, бурные дискуссии и, как правило, солидное время, прошедшее с момента их рождения. Термину постиндустриальное общество только в принятой сегодня трактовке Д. Белла¹ – минимум четыре десятка лет. «Общество знания», «технетронная эра», «информационализм», «третья волна» – все это термины, рожденные ушедшим XX в.

Концепции глобализации – minimum minimorum – восемьдесят лет, считая от классического труда Арнольда Джозефа Тойнби «Исследование истории», а если подходить к этой проблеме наиболее радикально, то и все сто пятьдесят лет (!), считая от К. Маркса и его исследований по международной торговле. В современном смысле, включившем политическое, культурное, социальное измерения этого процесса – также как минимум сорок лет.

Иначе говоря, истории двух крупнейших научных идей, описывающих и объясняющих современность и претендующих на видение будущего – уже несколько десятилетий. Любопытнее всего как раз то, что концепции эти применялись в момент их рождения, как правило, в отношении модуса будущего. Они гипотетически моделировали еще не состоявшиеся, а лишь прогнозируемые (формирующиеся) типы общественного устройства. Соответственно, в своих наиболее осторожных оценках реально современное, а не потенциальное будущее общество определяется как транзитивное, т. е. переходное².

Констатация факта «переходности» от индустриальной или, например, капиталистической стадии к совершенно новому этапу развития человечества – общий момент значительного количества социальных и гуманитарных исследований по самым разным тематикам. Это утверждение вызывает определенные вопросы. Любопытно, что те же футурологи, что констатировали переходность современного мира, доказывали и факт ускорения исторического, или, как вариант, социального времени. Но переходный период в режиме ускоренного исторического времени, растянувшийся на минимум 40–60 лет – это нонсенс. «Наше время» определенно заслуживает собственного названия и попытки выработать апостериорную теорию его социально-культурного содержания.

Временной лаг, прошедший между пророчествами о наступлении новой эры – информационного общества – и современностью требует двойной ревизии: самих научных пророчеств и реальной действительности общества, в котором мы живем.

Вторым методологическим основанием для ревизии концепции информационного общества является сомнительность научной чистоты его происхождения. Установление условного (номиналистского) общего термина для описания исторического периода от окончания Второй мировой войны (и, как утверждается, завершения эпохи Модерна) – стало делом определенного соглашения. Консенсус должен был быть установлен не только научным сообществом, но и политическими, общественными деятелями, экономическими субъектами влияния и пр. Опять же, в его основу должна быть положена концепция, прошедшая серьезный научный и идеологический отбор, концепция жизнеспособная и привлекательная³. Результатом заключенного, но нигде не декларированного соглашения стала концепция «постиндустриального информационного общества»⁴ (далее мы будем использовать для краткости аббревиатуру PIS⁵).

В основу общей концепции были положены две различные, но обладающие потенциалом комплементарности по отношению друг к другу, социологические идеи постиндустриализма и информационного общества. Иные определения не были отвергнуты, а лишь стали именоваться «отражающими частные стороны». В то же время термины «постиндустриальный» и «информационный» объявляются обладающими наибольшей универсальностью, всеохватностью и т. п.

Избранные концепции, ставшие ядром, плюс не получившая столь широкого научного признания концептуальная периферия сформировали своего рода синтетическую теорию современности. К сожалению, эта теория обладает определенного рода «двоесмыслием» (по аналогии с «двоемыслием» у Дж. Оруэлла). Постиндустриальная информационная стадия развития определяется одновременно и как универсальная, и как характерная только для наиболее развитых сообществ планеты. Ее темпоральный статус столь же двусмыслен: PIS – это и уже наступившее общество, и еще только наступающее, только видение будущей перспективы, находящейся в исторически пренатальном состоянии. Третья пара противоречивых характеристик, относимых различными сторонниками теории PIS к современности: является ли сама концепция терминологически условной (т. е. несет только механическую номиналистскую функцию) или же претендует на эссенциалистское понимание.

Конечно, я не подразумеваю за формированием конвенциональной концепции «злой воли» или тем более «международного заговора». Описанная ситуация и ее характеристики – следствие естественных процессов научных исследований, конкуренции и, наоборот, поиска компромиссов, «социализации», политизации и, пожалуй, даже «капитализации» результатов этих исследований. Однако именно такие обстоятельства рождения делают PIS концепцией сомнительной:

1) насколько социологическое содержание конвенции было определенно обстоятельствами «холодной войны»?

2) насколько научной она является?

3) насколько она соответствует текущим реалиям?

4) каково ее конкретное внеидеологическое содержание?

5) насколько стройной и внутренне непротиворечивой является теоретическая система, практически составленная из разнородных концепций, в основе каждой из которых собственная система наблюдений, предположений и гипотез?

Все вышесказанное делает новое исследование PIS как научной концепции и как суммы конкретных социальных феноменов актуальным в нескольких смыслах.

Во-первых, конъюнктурном, поскольку эта концепция и поныне востребована идеологически, а, следовательно, актуальна с позиций научного обслуживания идеологической надстройки общества. От такой актуальности, служащей определенной призмой исследовательскому взору, ученый должен отказаться. Однако на место устраненного социального мифа об информационном обществе должно встать аналитическое и концептуальное описание действительно существующего современного общества и, возможно, спекулятивная конструкция того социального типа, который в действительности соответствует пафосному названию «информационное общество».

Во-вторых, критическом, поскольку уже существующая концепция PIS не есть научная в чистом виде. По мере продолжения ее существования в дискурсивном поле она включает в себя все больше элементов международной политики, идеологии и популизма (X₁); рекламы, а также PR и маркетинга; (и все это – глобального транснационального характера – X₂), социальной фантастики и утопии нового поколения (X₃).

Критическая теоретическая и практическая актуальность этой проблемы подтверждается и определенного рода практическими соображениями. На базе существующей концепции-Х (постиндустриализм + информационное общество в приложениях X_1,2,3) строятся концепции-Y: программы международного сотрудничества, государственного строительства информационного общества, регионального и субрегионального развития в своих политических, социальных, экономических, культурных и даже религиозно-духовных (!) аспектах. И здесь я вынужден задать ряд неудобных вопросов, например: насколько адекватной будет политика, строящаяся на изначально компромиссном прогностическом и псевдопрогностическом (утопическом) базисе? Насколько она окажется эффективной и кому выгодной?⁶ Поэтому критический анализ существующей (лучше сказать – сформировавшейся и продолжающей эволюционировать) концепции постиндустриального информационного общества является практически насущной задачей.

Наконец, необходимо пояснить также и актуальность именно социально-культурной разработки дискурса PIS. Традиционные подходы к проблеме концептуализации исторического развития и диагностики современности опирались, как правило, на социально-экономические и научно-технические концепции прогресса. Развернутый анализ попыток дать определение информационному обществу в дальнейшем подтвердит этот тезис.

Экономический детерминизм, помноженный на технократические иллюзии эпохи второй научно-технической или информационной революции, сохраняет свое влияние в социально-гуманитарных науках до сих пор. Между тем как проблема «первопричины» в отношениях базиса и надстройки (не семантически, а имея в виду то конкретное наполнение этих терминов, которое имел в виду К. Маркс) далеко не решена.

Кроме того, на взгляд автора, решение некоторых насущных социально-экономических и научно-технических задач невозможно без соответствующих социокультурных преобразований. Так, решение задачи модернизации российской экономики по столь амбициозным направлениям, как энергетика, информационные технологии, телекоммуникации, биомедицинские технологии, ядерные технологии, невозможно без создания эффективной системы образования. Однако нынешний подход к системе образования предполагает следование в кильватере моды на компьютерные технологии и электронные коммуникации, определенную детерминацию методов и содержания образования достижениями в этой сфере. Между тем эффективность системы образования и воспитания (каковой аспект в концепциях образовательной политики в последнее время фактически предан забвению) во многом зависит от эффективности решения в ее рамках задачи преодоления последствий стихийной социализации современных технологий и средств коммуникации. Образовательная дилемма «предопределенность технологиями – преодоление технологий» характерна не только для нынешнего периода, но и для любого периода прорыва в области коммуникационных технологий.

В основу исследования было положено несколько гипотез:

1. Сомнительность исторической уникальности общества, претендующего на высокую внутреннюю значимость информации. Можно включиться в хор голосов, утверждающих, что «понятное дело, информация важна для любого общества» или «знание – сила». Но подразумеваемый нюанс тоньше: современное общество не является уникально-информационным в том смысле, что уже существовали общества, в которых был достигнут предел информационной нагрузки на отдельных членов, которые связывали свое благосостояние не с производительным трудом, а не рутинной творческой активностью. Поэтому концептуализация информационного общества может быть широкой (выявление признаков такого социума, характерных для любой известной исторической ситуации) и конкретной (выявление признаков именно современного общества);

2. После катастрофического «преодоления коммунизма» в Восточной Европе человечество оказалось в ситуации одновременного дефицита и переизбытка объединяющих идей. Дефицит был вызван тем, что на короткий промежуток времени концептуальное видение будущего общего для всего человечества было объявлено едва ли не ересью и уж совершенно точно – малопочтенным занятием. Переизбыток вызван в свою очередь тем, что, когда приступ «аллергии на марксизм» завершился, многие идеологические концепции попытались занять вакантное место, не обладая должной аналитической и предиктивной базой. Концепция информационного общества как видения будущего в результате стала некой новой версией политической идеологии реформизма и либерализма. Одновременно она же сформировала и основной мировой вариант нового утопического дискурса. Сложно утверждать в мире, переполненном компьютерами и смартфонами, промышленными и уже бытовыми роботами и автоматами, в мире, где сформировалась первичная виртуальная реальность и создается ландшафт дополненной реальности, что информационное общество – только мечта. Но поскольку утопия – видение идеального общества будущего⁷, а информационное общество заняло это место, мы можем поставить знак тождества. Информационное общество = современная утопия. Пусть так в интеллектуальном смысле! Но так ли это в смысле практическом? Я утверждаю, что утопия может и должна иметь позитивное значение тогда, когда она выступает средством радикального преобразования социальной реальности. И утверждаю, что утопические мечтания вредны, когда они исходят лишь из идеи «тех же щей, но погуще», футурологической близорукости. Так феодализм мог показаться утопией для римских рабов;

3. Заключительная гипотеза исследования заключается в том, что современное общество сформировалось на основе тех тенденций и технологий, которые могли сделать его действительно информационным. Однако непредвиденные последствия неапробированного внедрения технологий привели к тому, что в целом ряде сфер нашей жизни сформировались устойчивые обратные связи, которые приводят к отрицанию информационными технологиями самих себя, своей сути и, наконец, своей практической полезности. Из этого допущения следует, что современное общество является фактически «quasi информационным», т. е. чем-то, что подобно утопической идее об информационном обществе (гипотеза 2), но, как уже не раз встречалось в человеческой истории (гипотеза 1) не состоявшимся.

Впрочем, я предполагаю, что у подобного исследования есть не только критический, но и позитивный потенциал, поэтому финальной его задачей является попытка найти основания для гуманизации информационного проекта. Такая попытка осуществима несколькими способами, из которых наиболее распространенный – сформулировать некий новый теоретический (а по сути альтернативно-утопический) подход к проектированию общественного будущего и, вполне по Гегелю, «горе фактам!». Но возможен и другой путь: обнаружить те общественные тенденции, которые – увы, только потенциально! – могут изменить вектор социального развития. Это не является ни футурологией, ни социальным проектированием, поскольку подобный анализ лежит исключительно в плоскости существующих социальных феноменов.

В результате мы получим две картины общества. Одна, нарисованная самыми черными красками, – панорама quasi информационного общества, которое губит самое информатизацию. Другая, нарисованная в пастельных тонах – картина только лишь зеленого ростка, пробившего дорожное покрытие, но за ней проступает панорама оптимистических ожиданий. Если бы задача книги лежала в области футурологических прогнозов, я счел бы необходимым объединить эти две картины. Но задача книги иная – аналитическая и критическая.

Поэтому в «Утопии-XXI…» я уделил основное внимание методологическим вопросам и вытекающей из них критике современности, а некоторый эскиз тенденций, внушающих надежды на гуманистическую трансформацию человеческой цивилизации, был дан мной только в заключении. Было необходимо предупредить об этом читателя, чтобы не смутить его определенным «синдромом Кассандры», тональность пророчеств которой заметна в третьей главе, посвященной анализу сегодняшнего дня как quasi информационного общества.