От автора

Мне казалось (и сейчас кажется), что проза Пушкина — драгоценный образчик, на котором следует учиться писателям нашего времени.

Занимательность, краткость и четкость изложения, предельная изящность формы, ирония — вот чем так привлекательна проза Пушкина.

Конечно, в наши дни не должно быть слепого подражания Пушкину. Ибо получится безжизненная копия, оторванная от нашего времени. Но иногда полезно сделать и копию, чтоб увидеть, каким секретом в своем мастерстве обладал великий поэт и какими красками он пользовался, чтоб достичь наибольшей силы. У живописцев в отношении копии дело обстоит проще. Там достаточно «списать» картину, чтобы многое понять. Но копия в литературе значительно сложнее. Простая переписка ровным счетом ничего не покажет. Необходимо взять сколько-нибудь равноценный сюжет и, воспользовавшись формой мастера, изложить тему в его манере.

Поэтому сделать сносную копию с отличного произведения не есть ученическое дело, а есть мастерство, и весьма нелегкое.

****

Талисман

Не титла славу вам сплетают,

Не предков наших имена.

Херасков

I

В бытность мою в *** армейском полку служил у нас переведенный из гвардии гусарский поручик Б.

Офицеры весьма недоверчиво отнеслись к нему, полагая, что на совести его лежат многие не слишком славные поступки, приведшие его в наше унылое местечко.

Простреленная и изуродованная его рука нас еще более убедила в том, что жизнь этого офицера была затемнена многими облаками.

Но гусарский этот поручик прехладнокровно отнесся к нашему афронту; он дружества ни с кем не искал и держался с нами сухо и независимо; надменность была отличительной чертой его характера. <…>

*****

Прошло два месяца. Натянутые наши отношения с новым офицером постепенно перешли если и не в дружество, то в добрые и короткие отношения.

Он и в самом деле оказался на редкость славным малым. И, пожалуй, он из нас сильнее всех жалел о несчастной судьбе погибшего ротмистра. Он нам сказал, что не может себе простить ту мальчишескую вспыльчивость, которая не отвратила столкновения.

Эта его сердечность послужила первой причиной нашего сближения. И, видя его истинное и трогательное огорчение, мы даже стали его однажды утешать, говоря, что нельзя в нем видеть причину несчастья, что он поступил так, как на его месте поступил бы всякий воспитанный человек; и, вероятно, такова уж печальная судьба у нашего бедного ротмистра, если даже его жизнь не была сбережена талисманом, носимым постоянно им на груди.

Поручик с благодарностью стал пожимать наши руки и с непонятным для нас волнением спросил: «Каков, однако, был талисман у него?»

Но мы не много знали об этом предмете. Ротмистр привез талисман из Персии и, будучи суеверным человеком, никогда с ним не расставался, считая его средством противу дурного глаза и несчастного случая. Однако ж, как мы видим, жизнь судила иначе.

— В таком случае, господа, — сказал поручик, — я расскажу вам еще об одном талисмане, и ваша воля думать об этом как угодно.

И тут мы с величайшим интересом услышали следующий рассказ:

«В начале 1812 года, в эпоху, как известно, столь бурную военными событиями, служил в нашем гвардейском полку сын отставного генерала и помещика К.

Прекрасно обеспеченный и избалованный с нежного возраста, молодой наш гусар, очутившись в блестящем гвардейском полку, предался кутежам и веселию. Буйства, картежная игра и шалости наполнили все дни молодого человека. Нередко он после ночного разгула являлся на ученье прямо во фраке и с цилиндром в руках, чем приводил славного полкового командира в ужасный гнев и раздражение.

Жалобы со всех сторон усиливали гнев командира, и он не раз обещал сообщить его родителю о всех невозможных проказах, кои вполне могли закончиться печально. Но молодой наш гусар, как говорится, и в ус не дул и со смехом выслушивал нотации своего полкового командира.

****

Поручик Б. снова замолчал. Казалось, он не находил слов для дальнейшего. Я спросил его:

— Он получил новый орден?

— Нет, — сказал поручик, — военное командование признало случай исключительным, ему вернули чин, но ранее полученный орден заменен другим не был. Однако поручик, не желая носить случайный крест, снова возобновил свои ходатайства, но вот третий год, как нету результата.

— А где ж теперь этот храбрый офицер? — спросили мы.

— Он, сказывают, служит в армейской части.

— А его руки? Полностью ли они зажили или же он навсегда остался калекой?

Была лишь одна секунда, когда поручик взглянул на свои изуродованные руки, и они у него дрогнули; мы все в одно мгновение поняли, что славный поручик К. и есть наш рассказчик.

Мы стали пожимать его руки, и он, страшно смущаясь и краснея, как барышня, признался нам, что он и был действующим лицом во всей этой истории.

— А талисман?.. — спросил один из нас.

И тут мы все в одно мгновение подумали, что наш бедный ротмистр, погибший столь нечаянным образом перед дуэлью, не есть ли жертва таинственной силы этого талисмана, который, как мы сейчас видели, многократно оберегал поручика от случайных бед. Не есть ли смерть несчастного ротмистра еще один случай одного и того же дела?

Мы стали просить, чтобы поручик нам показал этот талисман, столь ревностно оберегавший его судьбу. Поручик, засмеявшись, сказал:

— Я потерял его, господа. В тот момент, когда я вскочил на лошадь, чтобы бежать от французов, он выпал у меня из кармана; я хотел было остановить коня, чтобы поднять его, но точно рассчитал, что потерянные при этом две минуты создадут мне более сильную опасность, нежели потерянный амулет. Соображение это было правильным, и я остался, как видите, жив. И вот уже третий год моя судьба, увы, никем не оберегается. И нету оснований признавать, что талисман, быть может, явился причиной смерти бедного нашего ротмистра.

Из книги А. И. Горшкова

В пушкинское время особо важной была задача объединения всех исторически сло­жившихся ресурсов, всех веками на­копленных богатств русского языка. В первую очередь это касалось славянизмов и рус­ских литературных и разговорно-бытовых выраже­ний. Их разделение, предписывавшееся «теорией трех стилей», не было преодолено в противоборстве шишковцев с карамзинистами. Те и другие пренебрегали сокровищами разговорного языка, особенно разговор­ного языка «простого народа». Пушкин же, обратив­шись прежде всего именно к народному языку, стре­мился освоить и все то, что издавна было достоянием литературного языка. Славянизмы он использовал широко, но лишь отчасти в духе старых традиций, а главным образом совсем иначе, соединяя их со сло­вами русскими литературными и разговорно-оби­ходными. В новом словесном окружении славянизмы утрачивали «возвышенность», теряли связь с рели­гиозной сферой, получали новые «светские» перенос­ные и непереносные значения.

Новые, необычные для прежней литературы соче­тания слов появляются у Пушкина потому, что слова он выбирал не по их происхождению, не по их сти­левой или социальной принадлежности, а по их с о ответствию («сообразности») изображаемой действительности. Этот вполне естествен­ный для нас принцип словоупотребления современники Пушкина далеко не всегда понимали и принимали. Так, несмотря на строго продуманное отно­шение писателя к народному языку и осторожное, всегда эстетически и логически оправданное употреб­ление народных языковых средств, тогдашняя кри­тика постоянно обвиняла Пушкина в «простонарод­ности», в том что он употребляет выражения «низ­кие», «мужицкие», «бурлацкие» и т. п. В этих обви­нениях сказывалось, с одной стороны, влияние эстетики «нового слога», в котором все народно-раз­говорное и тем более просторечное предельно ограни­чивалось, а с другой стороны, влияние старых уста­новок классицизма, которые допускали употребление просторечных и «простонародных» элементов только в «низких» жанрах. Пушкин же отбирал народные языковые средства без оглядки на «провинциальную чопорность» и употреблял их не в соответствии с за­ранее заданными жанровыми канонами, а в соответ­ствии с логикой событий и положений, с правдой ха­рактеров и с требованием искренности и точности выражения. Это разбивало представления части кри­тиков и читателей о качествах литературного текста и оказывалось для них непостижимым и неприем­лемым.

Подчеркнутая смысловая точность употребления каждого слова у Пушкина сочеталась с отказом от разного рода формальных словесных ухищрений и украшений, которые были непременной принадлеж­ностью не только «высокого слога» классицизма и «нового слога» сентиментализма, но и слога многих писателей иных литературных направлений, считались обязательным качеством литературного текс­та, наиболее типичным признаком «литературно­сти» языка вообще. Конечно, Пушкин употреблял и сравнения, и метафоры, и перифразы, и выразитель­ные эпитеты и т. п. Но Пушкин был решительно про­тив пустых, ненужных тропов, которые, выражаясь современным языком, «не несут информации», а при­званы лишь «украшать» текст. А главное — Пушкин не боялся писать вообще без украшений, без «цветов слога», писать просто о простых вещах.

В творчестве Пушкина было выработано еще одно очень важное качество литературного текста — тес­ная связь всех его частей, концентрация несущих смысловую нагрузку компонентов. Точность слово­употребления и отказ от лишних словесных украшений нашли выражение «в синтаксическом сгущении речи, в ограничении протяжения синтагм и предло­жений. Короткие, точно и строго организованные от­дельные предложения выстраиваются в стройную цепь» (В. В. Виноградов). Конечно, «синтаксическое сгущение речи» состоит не только в сокращении раз­меров предложений. Суть его в том, что в пред­ложении оставляется только то, что необходимо для выражения нужного смысла и достижения нужного эмоционального воздействия. Слова, несущие основную содержательную нагрузку, располагаются тесно, не отдаляются друг от друга, не разделяются «дополнениями и вялыми метафорами». В результа­те усиливаются смысловые связи и между предложе­ниями. Требованию «синтаксического сгущения ре­чи» может отвечать и относительно пространное пред­ложение. Главное — «единственно нужное размеще­ние единственно нужных слов» (Л. Н. Толстой).

Преобразование русского литературного языка и языка русской художественной литературы в творче­стве Пушкина шло по многим направлениям. Очень важно было изменение языковой организации лите­ратурного текста. В свою очередь, и это изменение шло по различным направлениям, различным лини­ям. Мы таких линий отметили четыре. Во-первых, Пушкин свободно соединял слова и вы­ражения, которые ранее считались принадлежностью разных стилей и по соседству обычно не употреблялись. Во-вторых, Пушкин выбирал слова, максимально точно обозначавшие явления дейст­вительности. Если, например, сторонники Шишкова изгоняли из языка «галлицизмы», а сто­ронники Карамзина ополчались на славянизмы, при­чем те и другие старательно избегали просторечия, то Пушкин исходил из «искренности и точности выра­жения». Если этому требованию наиболее удовлетво­рял славянизм — использовался славянизм, если «галлицизм» — употреблялся «галлицизм», если точнее было просторечное слово или выражение — предпочтение отдавалось ему. Легко увидеть, что вторая линия неразрывно связана с первой (как, впрочем, связаны между собой все четыре). В-треть­их, Пушкин отказался от словесных украшений, от «цветов слога» в пользу «благородной простоты». В-четвертых, Пушкин «сгустил» синтаксис, сократил размер и упростил состав предложений, уси­лил роль глагола за счет прилагательных и наречий.

Движение по этим линиям способствовало реали­зации тезиса «разум неистощим в соображении поня­тий, как язык неистощим в соединении слов» и в итоге сильно изменило языковой облик литератур­ного текста. Преобразование строения литературного текста явилось итогом поистине революцион­ных преобразований Пушкиным прие­мов употребления языка в литератур е. На фоне этих преобразований отдельные уста­ревшие с точки зрения современности явления в области лексики (например, соображать в значении «сопоставлять», удовольствие в значении «удовле­творение», остальной в значении «последний») и грамматики (например, пришед, соскуча, большой залы, свою услугу, из-за ширмов, Домашнее наказа­ние над ним подействовало; Я удовлетворил его любопытству), присутствующие в языке Пушкина, явно не существенны. Изменения в области лексики и грамматики происходят непрерывно, и то, что про­изошло в сфере изменения строя языка, — результат «усовершенствований времени».

Суть пушкинской реформы состояла не в пере­стройке грамматического строя и словарного состава русского языка — такая «реформа» вообще невоз­можна, — а в разработке новых приемов использования языка в литератур­ных произведениях, которые остаются образцовыми по сей день. В сознании миллионов носителей русского литературного языка пушкинский язык существует не как набор отдель­ных слов и грамматических форм, а как единое гармоничное целое, представленное в произ­ведениях писателя.

Добившись точности словоупотребления и строгой простоты синтаксиса, Пушкин создал литературный текст, свободный от претенциозной украшенности, от «цветов слога», но заключающий в себе «бездну пространства», невероятную глубину содержания. Место «блестящих выражений» заступили сложные отношения между образами автора, рассказчика и персонажей, перемещения точек видения, многооб­разие используемых языковых средств и манер изло­жения, бесконечно разнообразное и часто неожидан­ное их сочетание. При всей внешней простоте пуш­кинский текст полностью раскрывается только при внимательном прочтении и серьезном осмыслении.

Преобразование языковой структуры литератур­ного текста в творчестве Пушкина привело к преобразованию стилевой системы русского литературного языка. Окон­чательно ушли в прошлое пережитки системы «трех стилей». На первый план выдвинулись функци­ональные стили, а также индивидуально-авторские стили. Язык Пушкина послужил источником после­дующего развития не только языка художественной литературы, но и всего русского литературного язы­ка во всех его разновидностях.

87. Рассмотрите отрывки из двух записанных Б. Шергиным сказов — «Пинежский Пушкин» и «Пушкин архангелогородский». Происхождение первого сказа таково: зимой 1934/35 г. Шергин чи­тал и рассказывал о Пушкине в квартире пинежанки С. И. Черной. Затем Черная и ее гости, особенно А. В. Щеголева (сумская поморка), отразили слышанное, своеобразно воспринятое и понятое, в собствен­ных ярких пересказах, репликах, афоризмах. Они и послужили Б. Шергину материалом для компоновки «Пинежекого Пушкина».

А основой для «Пушкина архангелогородского» послужили рассказы жительницы Архангельска М. Э. Генрихсен, отец которой, апте­карь Эдуард Генрихсен, в молодости часто встречался с Пушкиным.

Вспомните, что в употреблении языка выделяются три стороны (что сообщается, к т о сообщает, кому сообщается), соотношение которых является одним из важных факторов, влияющих на словес­ную организацию текста. Какие из этих трех сторон наиболее сбли­жаются, а какие наиболее различаются в двух сказах о Пушкине? И, соответственно, какие черты языкового выражения сближают, а какие различают пинежский и архангелогородский сказы?