Глава 6н

Фактически я начал книгу «Как писать книги» в ноябре – декабре 1997 года, и хотя

первый черновой вариант занимает у меня обычно месяца три, на этот раз через

полтора года он был готов только наполовину. Вышло так потому, что в феврале –

марте 1998 года я отложил книгу в сторону, не зная, надо ли ее вообще продолжать.

Писать вымысел – это почти всегда приятно, но каждое слово не беллетристики – это

пытка. «Как писать книги» была первой книгой после «Противостояния», которую я

отложил в ящик стола.

В июне девяносто девятого я решил потратить лето, но закончить эту чертову книгу –

и пусть Сьюзен Молдоу и Нэн Грэхемв «Скрибнере» решают,хорошая она или плохая.Я

перечитал рукопись, готовясь к худшему, и оказалось, что мне, в общем, нравится то,

что уже есть. И путь к окончанию тоже виделся ясно. Я уже закончил мемуары («C.V.»),

где пытался показать некоторые события и ситуации, которые сделали из меня

писателя того вида, которымя оказался, и описал некоторую технику – ту, что по

крайнеймере мнеказалась важной.Оставалось сделать только ключевой раздел– «Как

писать книги», где я собирался попытаться ответить на вопросы, которые я слышал на

семинарах и встречах, плюс те, которые мне хотелось бы услышать.., на вопросы о

языке.

Вечеромсемнадцатого июня, в блаженномневедении, что мне осталось меньше двух

суток до милой встречи с БрайаномСмитом(не говоря уже о ротвейлерше Пуле), я сел у

обеденного стола и составил список всех вопросов, на которые я хотел бы ответить,

всех тем, которые хотел бы затронуть. Восемнадцатого я написал четыре страницы

раздела«Какписатькниги».Наэтомместеработаиостановиласьдо концаиюля,когда

я решил вернуться к работе.., пли хотя бы попытаться это сделать.

-104-

Возвращаться к работе мне не хотелось. Я страдал от боли, не мог согнуть правое

колено ипередвигался только сходунком.Янемогсебепредставить долгого сидения за

рабочимстолом, даже в кресле на колесах. Из-за страшного удара в бедро сидение

после сорока минут или около того становилось пыткой, а после часа с четвертью пытка

становилась нестерпимой. Если добавить к этому книгу, которая страшила еще больше

обычного, – как тут писать о диалоге, о персонажах и поисках агента, когда важнее всего

в мире очередная доза обезболивающего?

И в то же время я чувствовал, что достиг одной из тех развилок, где выбора нет. И я

уже бывал в невыносимых положениях, и тогда мне писание помогало выбраться – или

помогало забыться хоть ненадолго. Может быть, оно опять поможет. Смешно было

даже так думать, учитывая силу боли и физическую беспомощность, но звучал у меня в

мозгу голос, терпеливый и неумолимый, говорящий мне, что, выражаясь словами

Братьев Чамберс, Сегодня Настало Время. Этого голоса можно было ослушаться, но

очень трудно было ему не поверить.

В конце концов решающий голос подала Табби, как часто бывало в критические

моменты моей жизни. Хочется думать, что и я для нее это время от времени делал,

поскольку мне кажется, что одна из тех вещей, для которых существует брак, –

решающий голос в патовых ситуациях, когда не знаешь, что делать дальше.

Обычно жена говорит мне, что я слишкоммного работаю, что пора притормозить,

отложить этот чертов компьютер, пусть отдохнет. Когда я ей сказал в то июльское

утро, что хотел бы вернуться к работе, я ожидал нотации. Вместо этого она спросила,

гдебыя хотелрасположиться.Яответил,что незнаю,ещедаженедумалпро это.

Но об этомподумала она.

– Можно поставить тебе стол в заднемхолле, за кладовой. Тамполно розеток –

сможешь включить свой Мак, маленький принтер и вентилятор.

Вентилятор был необходим– лето выдалось страшно жарким, и когда я вернулся к

работе, температура на улице была тридцать пять. В заднемхолле было немногименьше.

Табби затратила на организацию пару часов, и в тот же день в четыре часа выкатила

меня из кухни по недавно сделанному пандусу для коляски в задний холл. Тамона

устроила мне уютное гнездышко: лаптоп и принтер рядышком, настольная лампа,

рукопись (с аккуратно нанесенными мною месяц назад пометками), ручки, справочники.

На углу стола стояла фотография нашего младшего сына, снятая Табби этимлетом.

– Ну как? – спросила она.

– Прекрасно,– ответиляиобнялее.Действительно место было прекрасным.ИТабби

тоже.

Бывшая Табита Спрюс из Олдтауна, штат Мэн, знает, когда я слишкоммного работаю,

но еще она знает, что иногда только работа меня спасает. Она усадила меня за стол,

поцеловала в щеку и вышла, предоставив проверять, осталось ли мне еще что сказать.

Выяснилось, что да, немного, но без ее интуитивного понимания, что настало время, я

не уверен, что кто-нибудь из нас это нашел.

Первый сеанс писания продолжался час сорок минут – куда дольше, чемя мог

просидеть прямо с тех пор, как на меня наехал фургон Смита. К концу работы я был

покрыт потоми выдохся так, что едва мог сидеть в кресле. Боль в бедре была почти

апокалиптической. А первые пятьсот слов дались с такимтрудом, будто я никогда в

жизни ничего не писал. Все мои старые приемы меня будто бросили. Я переходил от

слова к слову, как глубокий старик переходит поток по скользкимкамням. В этот первый

день не было вдохновения, только упрямая решимость и надежда, что, если не

бросать, дальше пойдет лучше, Табби принесла мне баночку пепси – холодной, сладкой

и приятной, я стал пить, поглядел вокруг и не мог не засмеяться, несмотря на боль.

«Кэрри» и «Жребий» я написал в постирочной взятого напрокат трейлера. Задний холл

нашего дома в Бангоре был настолько на нее похож, что я почувствовал, будто

завершил полный круг.

В этот день не было чудесных прорывов, если не считать ординарного чуда, которое

приходит с каждой попыткой что-то создать. Я только знаю, что слова после

некоторого времени стали приходить быстрее, потомеще чуть быстрее. Бедро болело,

-105G

спина болела, нога тоже, но эта боль как-то отодвинулась дальше. Я начал

подниматьсянадней.Небыло ощущениявосторга,ничего вголовенезвенело – вэтот

день, – но было ощущение выполненной работы, которое почти что не хуже. Я снова

шелвперед,иэтогодостаточно.Самыйстрашныймомент –этокакразпередначалом.

После этого может быть только лучше.