Глава 2н

Смит видит, что я очнулся, и говорит, что помощь уже едет. Говорит он спокойно,

даже приветливо.Вид его с этой тросточкой на коленях выражает приятное сочувствие

«Не правда ли, дико намобоимне повезло?» – будто говорит этот вид. Потомон

расскажет следователю, что они с Пулей уехали со своей стоянки «за шоколадками

„Марс“, что тамв магазинчике продают». Когда я впоследствии услышал эту

подробность, мне стало ясно, что меня чуть не убил персонаж из какого-нибудь моего

романа.Почти смешно.

«Помощь уже едет», – думаю я, и это хорошо, потому что мне досталось всерьез. Я

лежу в кювете, все лицо у меня в крови, а правая нога болит. Я гляжу вниз и мне не

нравится то, что я вижу верхняя часть ног у меня вроде как-то ушла в сторону, будто

торс повернули на пол-оборота вправо гаечнымключом. Я с надеждой гляжу на

-100G

человека с тросточкой и говорю:

– Это же просто вывих, наверное?

– Да нет, – ответил он, и голос у него такой же жизнерадостный, как выражение лица,

скрашенный легкиминтересом. Будто он все это смотрит по телевизору, пожевывая

шоколадку«Марс».– Тампереломов пять,еслинешесть.

–Извините,–говорюяему,черт знает зачем,исноваотрубаюсь.Это непровалы,это

как фильмпамяти со склейками где попало.

Когда я прихожу в себя на этот раз, на той стороне дороги тормозит оранжево-белый

фургон, отключая мигалки. Возле меня склоняется фельдшер «скорой помощи» – его

зовут Пол Филлбраун. Он что-то делает. Наверное, разрезает джинсы, думаю я, хотя,

быть может, это я понял потом.

Я спрашиваю его, можно ли мне сигарету. Он смеется и говорит, что вряд ли. Я

спрашиваюего,умираюлия.Он говорит,что нет,но надо в больницу,ипобыстрее.Куда

я предпочел бы – в Норвей-Сауз-Пэрис или в Бриджтон? Я отвечаю, что в больницу

северного Камберленда в Бриджтоне, потому что двадцать два года назад тамродился

мой младший ребенок – тот самый, которого я сегодня отвез в аэропорт. Я снова

спрашиваю Филлбрауна, умру ли я, и он снова говорит мне, что нет. Потомон

спрашивает, могу ли шевелить пальцами правой ноги. Я шевелю, вспоминая детские

стишки,которыеприговариваламама:«Этот поросенокпошелнабазар,этот поросенок

остался дома». Надо было остаться дома, думаю я, чего это мне взбрело в голову

гулять? Потомя вспоминаю, что иногда парализованные думают, что могут двигаться, а

на самомделе это не так.

– А пальцы у меня шевелятся? – спрашиваю я Пола Филлбрауна. Он говорит, что да,

вполне. – Честное слово? – спрашиваю я, и он, кажется, дает честное слово. Я снова

начинаю отключаться. Филлбраун спрашивает у меня, медленно и громко, склонившись

ко мне, где моя жена – не в томли большомдоме у озера? Я не могу вспомнить. Я не

могу вспомнить, где все члены нашей семьи, но могу вспомнить телефоны нашего

большого дома и коттеджа на той стороне озера, где иногда живет наша дочь. Чего

там, я даже свой номер социального страхования назвал бы, если бы он спросил. Я все

номерапомню.Только всеостальноезабыл.

Прибывают еще люди.. Откуда-то слышен треск полицейской рации. Меня кладут на

носилки. Это больно, и я вскрикиваю. Меня поднимают в кузов «скорой помощи»,

полиция все ближе. Хлопает дверь, кто-то говорит «ты так ее совсемрасколотишь», и

мы трогаемся.

Рядомсо мнойсидит ПолФиллбраун.Унего врукахщипцы,ионмнеговорит,что ему

придется срезать кольцо у меня со среднего пальца правой руки – это обручальное

кольцо, которое Табби мне подарила в восемьдесят третьем, через двенадцать лет

после нашей свадьбы. Я пытаюсь сказать Филлбрауну, что его я ношу на правой руке,

потому что настоящее обручальное кольцо у меня на среднемпальце левой руки –

набор из двух колец обошелся мне в пятнадцать долларов девяносто пять центов в

«Дейз джевеллерз» в Бангоре. То есть иными словами, первое кольца стоит всего

восемь баксов, но смотрите – действует.

Что-то из этого я могу пробормотать, хотя вряд ли Пол Филлбраун что-нибудь

разбирает, но он кивает и улыбается, срезая у меня с правой руки второе, более

дорогое кольцо.Где-то через два месяца я звоню Филлбрауну сказать спасибо – к тому

времени я уже понял, что он спас мне жизнь, сначала сделав все, что нужно было, на

месте, а потомдоставив меня в больницу на скорости сто десять миль в час по

горбатыми перелатаннымпроселочнымдорогам.

Филлбраун говорит, что всегда рад помочь, а потомдобавляет, что мне, наверное,

кто-товорожит.«Яужедвадцатьлет этимделомзанимаюсь,–говорит онвтелефон,–

и когда увидел вас в канаве, плюс еще масштаб ранений от удара, я думал, вы до

больницы не дотянете.Везучий вы».

Масштаб ранений таков, что доктора в больнице северного Камберленда считают,

что имтут не справиться; кто-то вызывает санитарный вертолет, чтобы доставить

менявМедицинскийцентрштатаМэнвЛьюистоне.Вэтот момент приезжают мояжена,

дочь и старший сын. Детямразрешено краткое посещение, жене позволено остаться

-101G

дольше. Врачи ее заверяют, что мне сильно досталось, но я выкарабкаюсь. Нижняя

половина тела у меня закрыта. Жена не должна видеть, как у меня вывернуты ноги

вправо, но ей разрешают стереть у меня кровь с лица и выбрать из волос осколки

стекла У меня на скальпе длинный разрез – след от столкновения с ветровымстекломБрайана Смита. Я стукнулся на два дюйма в сторону от стойки стекла с водительской

стороны.Налетия нанее,погиб быилиостался навсюжизнь в коме– растениесногами

Если бы я стукнулся о камни, торчащие из обочины шоссе 5, тоже или бы погиб, или был

бы на всю жизнь парализован. Я на них не попал. Меня перебросило через фургон и

пронесло четырнадцать футов по воздуху, но швырнуло не на камни.

– Наверняка вы в последний момент подались влево, – сказал мне позднее доктор

Дэвид Браун.– Иначемыбысвамисейчаснебеседовали.

На площадку больницы северного Камберленда приземляется санитарный вертолет, и

меня везут туда на каталке.

Небо очень яркое и очень синее. И рокот вертолетного двигателя очень громок. Кто-

то кричит мне в ухо: «Летал раньше на вертолетах, Стивен?» Голос звучит весело,

почти восторженно. Я пытаюсь ответить, что да, дважды летал, но не могу. Вдруг

становится очень трудно дышать.

Меня грузят в вертолет. Мы взлетаем, мне виден край синего-синего неба – на немни

облачка. Красиво. По радио слышны еще голоса. Кажется, в этот день моя судьба –

слышать голоса. А дышать темвременемстановится все труднее. Я машу кому-то

рукой, или пытаюсь, и надо мной склоняется лицо, вплывая в поле зрения.

– Будто тону, – шепчу я.

Кто-то что-то проверяет, и кто-то другой говорит – У него коллапс легкого.

Слышен шумразвертываемой бумаги, и еще чей-то голос говорит мне в ухо:

– Стивен, мы тебе вставимтрубку в плевру. Будет чуть-чуть больно, пощиплет.

Держись.

Мой опыт (приобретенный еще в розовомдетстве с больными ушами) подсказывает

мне, что если медик тебе говорит про «чуть-чуть пощиплет», то на самомделе будет

ого-го как больно. Но на этот раз не так больно, как я боялся, наверное, потому, что

меня начинили обезболивающими, или потому, что я опять на грани потери сознания.

На этот раз будто меня сильно стукнули в грудь сверху справа короткимострыпредметом.

Что-то тревожно свистнуло в груди, будто открылась течь. Наверное, так

оно и было. Через миг звук нормального дыхания, который я слушал всю свою жизнь (не

замечая, как правило, слава Богу), сменился противнымхлюпающимзвуком. Вдыхаемый

воздух был очень холоден, но это был воздух, да; воздух, и я имдышу. Я не хочу

умирать, Я люблю жену, детей, дневные прогулки у озера. И еще я люблю писать, у меня

книга о писательстве лежит на столе, не законченная. Я не хочу умирать, и, лежа в

вертолете и глядя в ясное небо, я понимаю, что лежу на пороге смерти. Кто-то меня

вскоре стащит с него в ту или в другую сторону, от меня почти ничего не зависит. Я

только могу лежать, глядеть в небо и слышать хлюпающий тонкий звук собственного

дыхания.

Через десять минут мы приземляемся на бетонной площадке Медицинского центра.

Мне она кажется дномбетонного колодца. Небо закрывается, и шелест лопастей

вертолета усиливается эхом, как шлепки гигантских ладоней.

Меня, дышащего все теми же трудными хлюпами, поднимают и выгружают из

вертолета.Кто-товстряхивает носилки,иявскрикиваю.

– Ничего, ничего, Стивен, все хорошо, – слышен чей-то голос. Когда ты сильно ранен,

все тебя называют по имени, все становятся закадычными друзьями.

– Скажите Табби, что я ее очень люблю, – говорю я, когда меня поднимают и везут,

очень быстро,по наклонномубетонномупандусу.Мневдругхочется плакать.

– Самскажешь,– отвечает тот жеголос.Мыпроезжаемвдверь,занейкондиционеры

и свет. Голоса в динамиках. Мелькает далекая мысль, что еще час назад я собирался

набрать ягод на лужайке над озеромКезар. Но это было бы недолго – надо вернуться

домой в пять тридцать, потому что мы в кино собирались. «Дочь генерала» с ДжоноТраволтой.

Траволта играл в фильме, поставленномпо «Кэрри», моему первому

роману. Игралнегодяя! Давно это было.

-102-

– Когда?– спрашиваюя.– Когдая ейсмогусказать?

– Скоро, – отвечает голос, и я снова отключаюсь. На этот раз уже не склейка – из

фильма памяти вырезан большой кусок. Какие-то вспышки, размытые лица,

операционные, рентгеновские аппараты, галлюцинации, наведенные морфином, гулкие

голосаируки,вкусмятынагубах.Но в основном– темнота.