Глава 10н

То же самое относится к идее. Курсы писателей и литераторов до утомления возятся

с идеей, считая ее самой священной из всех священных хоров, но на самомделе она (не

ужасайтесь? ) – дело не слишкомважное. Если вы писали роман, неделями и месяцами

вылавливая его слово за словом, то ради книги и ради себя необходимо откинуться

назад (или пойти как следует прогуляться), закончив ее, и спросить себя, зачемвообще

было трудиться – зачемнадо было тратить все это время, почему это так важно.

Другими словами, зачемэто все надо, Альфи?

Когда пишешь книгу, день за днемразглядываешь и определяешь деревья. Когда

закончишь, надо отойти назад и взглянуть на лес. Не каждая книга должна быть набита

символикой, иронией или мелодичнымязыком(все-таки не зря это называется прозой),

но мне кажется, что каждая книга – по крайней мере та, которая стоит чтения – должна

быть о чем-то. Смысл работы над первымвариантомили сразу после него – понять, о

какомименно «чем-то» эта ваша книга. Смысл, или один из смыслов, работы над

вторым-вариантом– сделать это «что-то» более ясным. Могут потребоваться

большие изменения или пересмотры. Выгода для вас и вашего читателя – в большей

ясности и большей цельности вещи Это никогда не подводит. * КНИГА, которая

потребовала от меня больше всего времени, – «Противостояние». И ее же мои давние

читатели считают лучшей (есть что-то удручающее в такомединоммнении, что свою

лучшую работу ты написал двадцать лет назад, но мы сейчас не об этом). Первый

вариант я закончил через шестнадцать месяцев после начала. «Противостояние»

заняло особенно много времени, потому что оно чуть не сдохло на третьемзаходе по

пути к дому.

Я хотел написать обширный роман с множествомдействующих лиц – фантастический

эпос, если получится, и для этой цели использовал повествование, расширяющее

перспективу, добавляя заметное действующее лицо в каждую главу длинной первой

части. Такимобразом, Глава первая касалась Стюарта Редмена, фабричного рабочего

из Техаса, Глава вторая – Фрэн Голдсмит, беременной студентки из штата Мэн, а потомвозвращалась к Стюарту, Глава третья начиналась с Ларри Андервуда, рок-певца из

Нью-Йорка, потомснова появлялась Фрэн, потомСтюарт Редмен.

У меня был план связать всех этих действующих лиц, хороших, плохих и мерзких, в

двух местах: в Боулдере и в Лас-Вегасе. Я думал, что дело может кончиться войной

между ними. В первой половине книги еще рассказывалось об искусственномвирусе,

-79G

который пожаромрасходится по Америке и миру, стирая с лица Земли девяносто

девять процентов человечества и бесповоротно разрушая нашу технологическую

культуру.

Эту вещь я писал примерно в конце так называемого энергетического кризиса

семидесятых, и было у меня прекрасное видение мира, уничтоженного за одно

страшное инфицированное лето (на самомделе меньше чемза месяц). Вид этот был

панорамным, подробным, мирового масштаба и (для меня по крайней мере)

захватывающим. Редко мне случалось видеть так ясно глазами воображения – от

автомобильной пробки, закупорившей мертвый туннель Линкольна в Нью-Йорке, до

непонятного нацистского возрождения Лас-Вегаса под недреманным(и зачастую

заинтересованным) краснымокомРэндолла Флэгга. Это звучит страшно и на самоделе

страшно, но для меня эти видения были как-то странно оптимистичны. Ни тебе

энергетических кризисов, ни голода, ни резни в Уганде, больше не будет ни кислотных

дождей, ни озоновых дыр. Финчта, как и бряцание ядерной супермощью, и уж точно как

перенаселение.Вместо этого разметаннымостаткамчеловечества дается шанс начать

заново в Богоцентричноммире, куда вернулись чудеса, волшебство и пророчества.

Сюжет мне нравился. Мне нравились персонажи. И все же настал момент, когда я

больше не мог писать, потому что не знал, что писать. Как паломник в эпопее Джона

Баньяна, я пришел туда, где потерял прямой путь. Не я первый из писателей нашел это

страшноеместо и,уж конечно,непоследний.Это странаписательского затыка.

Будь у меня тогда написано триста страниц, а не пятьсот, я бы, наверное, бросил

«Противостояние» и занялся бы чем-нибудь другим– видит Бог, мне это было бы не

впервые. Но пятьсот страниц – это слишкомкрупное вложение как времени, так и

творческой энергии, и оказалось невозможно его просто выбросить. И еще был тихий

голосок, который мне шептал, что книга по-настоящему хорошая, и если я ее не кончу,

буду жалеть всю жизнь. И потому я не занялся новой работой, а стал совершать

далекие прогулки (привычка, которая через двадцать лет вышла мне боком). На эти

прогулки я брал с собой книгу или журнал, по редко когда открывал их, как бы ни было

мне скучно смотреть на те же самые старые деревья и на тех же сварливых соек и

белок. Скука может быть отличнымлекарствомдля человека в творческомзатыке. Так

я и гулял, скучая и думая о своей гигантской неподъемной рукописи.

Шли недели, а я никуда со своими мыслями не пришел – все это казалось слишкотрудным,

слишкомчертовски сложным. Я запустил слишкоммного сюжетных линий, и

они были готовы вот-вот перегрызться. Я вертел эту проблему так и сяк, все кулаки об

нее отбил, стучался в нее головой, как в стену.., и однажды, когда я ни о чемособо не

думал, пришел ответ. Он пришел целикоми полностью – в подарочномцеллофане,

можно сказать,однойяркойвспышкой.Япобежалдомойибыстро занесего набумагу–

единственный раз в своей жизни, потому что боялся забыть.

Я увидел, что у меня хоть Америка и опустошена чумой, мир романа опасно

перенаселен – истинная Калькутта. Я понял, что принятое мной решение очень похоже

на то, которое запустило действие, – правда, вместо эпидемии взрыв, но все же

быстрый,сильныйразрез гордиеваузла.Япошлювыжившихиз Боулдераназапад в Лас-

Вегас в поход за спасением– они пойдут сразу, без припасов и без плана, как библейские

персонажи, ищущие откровения или знания воли Божией. В Вегасе они встретятся с

Флэггом, и тут и хорошие, и плохие будут вынуждены действовать.

Только что у меня не было ничего этого – и вот есть все. Если есть что-то в работе

писателя, что нравится мне больше всего остального, – так это внезапное озарение,

когда видишь, как все складывается вместе. Я слышал, что это называется «мышление

поверх кривой», и так оно и есть; еще я слышал название «оверлогика», и это тоже

верно.Какэто ниназови,аязаписалдвестраницызаметоквлихорадкевозбужденияи

потомдва или три дня вертел все это в уме, выискивая течи и дыры (и вырабатывая

поток повествования, которое потребовало еще двух персонажей, подкладывающих

бомбу в шкаф одного из главных действующих лиц), но делал это в основномиз

чувства «слишкомэто хорошо, чтобы быть правдой». Слишкомили не слишком, а я

знал, что это правда и есть, еще в самый момент откровения: бомба в шкафу Ника

Андросарешалавсемоипроблемысюжета.Книгадобежаладо концазадевять недель.

-80G

Потом, когда первый вариант «Противостояния» был дописан, я смог лучше

разобраться, что же застопорило меня так намертво в середине работы. Куда проще

было думатьбезэтого голосавголове,которыйпостоянно орал:«Книгинебудет!Черт,

пятьсот страниц, и книги не будет! Тревога! ТРЕВОГА!» Я также смог проанализировать,

что помогло мне двигаться дальше и оценить иронию ситуации: я спас книгу, разнеся в

клочья половину главных персонажей (в конце концов получилось два взрыва: тот,

который в Боулдере, был уравновешен такой же диверсией в Лас-Вегасе).

Истиннымисточникоммоего недомогания, как я решил, было то, что после чумы мои

действующие лица из Боулдера – положительные герои – начинали тот же самый

старый технологический путь к смерти. Первые неуверенные коротковолновые

передачи, скликающие людей в Боулдер, скоро привели бы к появлению телевидения, а

уж тут недалеко и до междугородных телефонов. То же самое с электростанциями.

Очень быстро мои ребята в Боулдере сообразили бы, что узнавать волю Бога, который

их пощадил, куда менее важно, чемснова запустить холодильники и кондиционеры. В

Вегасе Рэндолл Флэгг и его ребята учились заново водить реактивные

бомбардировщики и зажигать свет, но это было нормально, ожидаемо – они же

отрицательные. Остановило же меня на каком-то уровне подсознания то, что хорошие

и плохие начинали выглядеть опасно одинаково, а дало мне возможность продолжать

осознание, что положительные герои начали поклоняться электронному золотому

тельцу,иимнужнавстряска.Бомбав шкафуотлично подойдет.

Все это навело меня на мысль, что насилие как решение вплетено в натуру человека

проклятой красной нитью. Это и стало идеей «Противостояния», и второй вариант я

писал, твердо держа это в памяти. Снова и снова действующие лица (отрицательные,

как Ллойд Хенрейд, и положительные, как Стью Редмен и Ларри Андервуд) поминают

тот факт, что «вся эта дрянь (то есть оружие массового поражения) валяется вокруг и

ждет, чтобы ее подобрали». Когда боулдериты предлагают – из лучших намерений –

возвести заново все ту же неоновую Вавилонскую башню, их уничтожает большее

насилие. Люди, подкладывающие бомбу, делают то, что имвелел Рэндолл Флэгг, но не

зря говорит мать Абигайль, оппонент Флэгга: «Все служит воле Господа». Если это

правда – а в контексте «Противостояния» это действительно так, – то бомба просто

суровое послание того, кто наверху, способ сказать: «Я вас дотащил досюда не для

того, чтобы вы взялись за старое».

Ближе к концу романа (в первой, начальной редакции это и был конец) Фрэн

спрашивает Стюарта Редмена, есть ли вообще надежда, будут ли когда-нибудь люди

извлекать уроки из своих ошибок. Стью отвечает «не знаю» и замолкает. Во времени

романа эта пауза занимает ровно столько, сколько нужно читателю, чтобы перевести

глаза на следующую строку. В кабинете писателя она длилась куда дольше. Я искал в

уме и в душе что-нибудь, что мог бы еще добавить Стью, какое-то разъяснение. Я

хотел найти его, потому что в этот момент, если и ни в один другой, Стью говорил за

меня. Однако в конце Стью только повторяет уже сказанное: «Не знаю». Иногда книги

дают ответы, но не всегда, и мне не хотелось оставлять читателя, который прошел

вслед за мной сотни страниц, с пустыми банальностями, в которые я самне верю.

Морали в «Противостоянии» нет. Нет ничего вроде «Давайте учиться на ошибках, а то

в следующий раз мы разнесемк чертямвсю планету», – но если идея выступает

достаточно ясно, обсуждающие ее могут вывести собственную мораль и заключения. В

этомничего плохого, такие обсуждения – одно из величайших удовольствий читателя.

Хотя я и пользовался символикой, образами и литературнымнаследиемдо того, как

взяться за роман о великой эпидемии (например, без «Дракулы» не было бы и

«Жребия»), я наверняка мало задумывался об идее, пока не уперся в забор при работе

над «Противостоянием». Наверное, я считал, что такие вещи – для Более Развитых

Умов и Более Великих Мыслителей. И не уверен, что пришел бы к этому настолько

быстро, если бы не отчаялся в работе над романом.

Меня удивило, насколько полезнымоказалось «идейное мышление». Это не было той

эфемерной идеей, о которой заставляют писать преподаватели английской литературы

в зимние экзамены («Обсуждение идеи „Мудрой крови“ в трех хорошо обоснованных

абзацах – 30 пунктов»), это был еще один удобный инструмент, который стоит

-81G

положить к себе в ящик, нечто вроде увеличительного стекла.

После этого откровения на дороге относительно бомбы в шкафу я никогда не

стеснялся себя спросить, либо перед началомвторого варианта, либо застряв в

поисках идеи над первым, о чемже это я пишу, почему я трачу на это время, когда

можно поиграть на гитаре или покататься на мотоцикле, что заставило меня ткнуться

носомв жернов и так застрять. Не всегда ответ приходит сразу, но он, как правило,

есть, и – тоже как правило – найти его нетрудно;

Не верю я, что любой романист, даже написавший сорок с лишнимкниг, имеет много

идейных интересов. У меня у самого их много, но только несколько настолько глубоки,

чтомогут лечьвосновуромана.Этиглубокиеинтересы(совсемодержимостямиябыих

не назвал) включают то, насколько трудно – может быть, невозможно! – закрыть

технологический ящик Пандоры («Противостояние», «Томминокеры»,

«Воспламеняющая взглядом»); вопрос о том, почему, если есть Бог, случаются такие

страшные вещи («Противостояние», «Безнадега», «Зеленая миля»), тонкая линия между

реальностью и фантазией («Темная половина», «Мешок с костями», «Извлечение

троих»), а более всего – страшная притягательность, которую иногда имеет насилие

для хороших в основе своей людей («Сиянием, „Темная половина“). И еще я пишу снова

и снова о фундаментальной разнице между детьми и взрослыми и о целительной силе

людского воображения.

Ияповторяю:нетакужэто важно.Это всего лишьинтересы,выросшиеизмоейжизни

и мыслей, из моего опыта мальчика и взрослого, из моих ролей мужа, отца, писателя,

любовника. Это вопросы, занимающие мой ум, когда я гашу свет перед сноми остаюсь

наедине самс собой, глядя в темноту и засунув руку под подушку.

У вас наверняка есть свои интересы и свои мысли, и они выросли, как и мои, из

событий и переживаний вашей жизни. Некоторые, вероятно, похожи на те, что я сейчас

назвал, другие совершенно отличны от них, но они у вас есть, и вы их должны в своей

работе использовать. Это, наверное, не все, для чего нужны эти идеи, но наверняка

одна из вещей, для которых они полезны.

Этумаленькуюпроповедь я должен заключить предупреждением:начинать свопросов

и идейных соображений – рецепт создания плохой литературы. Хорошая литература

всегда начинается с темы и развивается к идее, почти никогда не бывает наоборот.

Единственнымвозможнымисключением, которое я могу придумать, являются

аллегории вроде «Скотного двора» Джорджа Оруэлла (и есть у меня тайное

подозрение, что здесь тоже сначала явился сюжет. Если в будущей жизни я увижу

Оруэлла, спрошу у него).

Но когда сюжет уже лег на бумагу, надо подумать о том, что он значит, и в следующие

варианты вписать свои заключения. Не сделать этого – значит лишить свою работу (и

читателя, в конечномсчете) того видения, которое и делает каждую написанную вами

вещь вашей и только вашей.