Глава 32н

Впервые в жизни я напился в 1966 году Это было в традиционной поездке нашего

выпускного класса в Вашингтон. Мы ехали в автобусе, сорок школьников и трое

педагогов (кстати, среди них был и старый Кумпол), и заночевали в Нью-Йорке, где пить

можно с восемнадцати лет. А мне из-за моих ушей и миндалин было уже почти

девятнадцать.То есть сзапасом.

Группа наиболее предприимчивых ребят, в томчисле и я, нашла лавочку за угломот

гостиницы. Оглядывая полки, я понимал, что имеющиеся у Меня карманные деньги

состояниемне назовешь. Слишкоммного – слишкоммного бутылок, слишкоммного

названий, слишкоммного цен больше десяти долларов. Потомя сдался и спросил у

хмыря за прилавком(тот самый лысый скучный тип в серомпиджаке, который, как я

уверен, продавал алкогольно-девственнымих первую бутылку еще на заре мировой

торговли), что тут подешевле. Он, не говоря ни слова, поставил на резиновый коврик

рядомс кассой пинту «Олд-лог-кэбин». На этикетке была бирка с ценой «1.95». Цена

была подходящей.

Помню, как в тот вечер – или это было ухе наутро – меня вели к лифту Питер Хиггинс

(сын старого Кумпола), Батч Мишо, Ленни Партридж и Джон Чизмар. Это воспоминание

какбудто ненастоящее,аувиденноевтелевизоре.Явродебылгде-то невсамомсебе

я смотрел на все со стороны. Но внутри себя меня еще осталось достаточно, чтобы

понять, как я глобально – если не галактически – обосрался.

Камера показывает, как мы проходимчерез этаж девчонок. Меня ведут по коридору –

все кружится. Даже забавно. Девчонки высыпали – в ночнушках, в халатах, в бигуди, в

креме. Они надо мной смеются, но вроде бы добродушно Голоса приглушены, будто

сквозьвату.Япытаюсь сказатьКэролЛемке,что мненравится,какунееволосылежаг,

и что у нее самые красивые синие глаза в мире. Получается что-то вроде «булулусыние

глаза мили».Кэролсмеется и кивает,будто все поняла.А я очень счастлив.Миру в моелице

предстает идиот, но очень счастливый идиот, и его все любят. Несколько минут я

пытаюсь объяснить Глории Мур, что обнаружил «Тайную жизнь священника Мартина».

Потомя оказываюсь у себя в кровати. Она стоит спокойно, но комната начинает

вокруг нее вертеться, все быстрее и быстрее. Вертится, как диск на моемстаропатефоне,

на которомя крутил Фэтса Домино, а теперь кручу Дилана и Дейва Кларка

Файва.Комната–диск,я–ось,иоченьскороот осиначинают отлетатькуски.

На время я отрубаюсь. Прихожу в себя уже стоя на коленях в туалете номера на

двоих, в которомживу я со своимдругомЛуисомПрингтоном. Как я сюда попал – не

помню, но это очень удачно, потому что унитаз полон ярко-желтой блевотины. «Как

омлет», мелькает у меня мысль, и тут же снова на меня накатывает. Ничего не

выливается из меня, кроме струек слюны с привкусомвиски, но голова вот-вот

взорвется. Идти я не могу. Я ползу в кровать, а мокрые от пота волосы лезут в глаза.

«Завтра мне полегчает», – думаю я и снова выпадаю из реальности.

Утромживот несколько успокаивается, но болит диафрагма от рвоты, а в голове

стреляет, как в полной пасти больных зубов. Глаза превратились в увеличительные

стекла; они собирают до мерзостности яркий утренний свет, бьющий в окна, и мозги

начинают гореть.

Об участии в дневной программе – поход на Таймс-сквер, поездка на катере к статуе

Свободы, подъемна вершину Эмпайр-стейт-билдинга – вопрос не стоит. Идти пешком?

Бэ-э. Катер? Дважды бэ-э. Лифт? Бэ-э в четвертой степени. Господи, да я же и

шевелиться-то еле могу! Кое-как извинившись, я весь день провожу в постели. К концу

дня мне начинает становиться лучше. Я одеваюсь, доползаю до лифта и спускаюсь на

первый этаж. Есть пока что невозможно, но я думаю, что уже созрел для лимонада,

сигареты и журнала. И кого же я вижу в вестибюле, в кресло и с газетой в руках? Мистер

Эрл Хиггинс собственной персоной, он же Кумпол. Я пытаюсь миновать его тихо, но

номер не проходит. Когда я возвращаюсь обратно из магазинчика, он уже положил

-35G

газету на колени и смотрит на меня. У меня сердце проваливается в желудок. Снова

попался нашему директору, и, наверное, еще крепче, чемтогда с «Деревенской

отрыжкой».Аонменяподзывает ксебе,инеожиданно оказывается,что мистерХиггинс

– неплохой мужик. Он мне тогда с газетой выдал по первое число, но, очевидно, по

настояниюмиссГрамизан. Имнетогдабыло всего шестнадцать.Авденьмоего первого

похмелья мне уже почти девятнадцать, меня приняли в университет штата и после

нашей поездки меня снова ждет работа на ткацкой фабрике.

– Кажется, ты заболел и потому не смог поехать на экскурсию по Нью-Йорку вместе с

остальными? – спрашивает Кумпол, оглядывая меня сверху вниз и снизу вверх.

Я отвечаю, что да, заболел.

– Обидно, что ты пропустил такое развлечение, – говорит старый Кумпол. – Тебе уже

лучше?

Да, мне уже лучше. Наверное, это был кишечный грипп, вирус из тех, что валит

человека на сутки.

–Надеюсь,чтотыбольшенеподцепишьэтот вирус,–говорит Кумпол.–Вэтойнашей

поездкепо крайнеймере.– Ончутьзадерживает намневзгляд,будто проверяя,поняли

ли мы друг друга.

– Никогда больше, – говорю я совершенно искренне. Теперь я знаю, что значит быть

пьяным: смутное чувство ревущей благожелательности, более ясное чувство выхода

собственного сознания из тела, когда оно парит, как телекамера в руках оператора, а

потом– болезнь, рвота, головная боль. Нет, этого вируса я больше не подцеплю,

говорюясебе,нивэтойпоездке,нивообщекогда-нибудь.Одного разадостаточно – я

узнал, что это такое. Только идиот будет ставить этот эксперимент второй раз, и

только полный псих – да еще и мазохист – может пить регулярно.

На следующий день мы уехали в Вашингтон, остановившись по дороге в округе Эмиш.

Тамвозле автобусной стоянки был винный магазин. Я вошел, огляделся. Хотя в

Пенсильвании спиртное отпускается с двадцати одного года, я, наверное, вполне

выглядел на этот возраст в своемединственномприличномкостюме и Батяниночерномпальто

– на самомделе я скорее всего был похож на только что выпущенного из

тюрьмы юного правонарушителя – высокий, голодный и вряд ли все шарики на месте.

Продавец отпустил мне литровку «четыре розы», не спросив никаких документов, и к

следующей нашей остановке я уже снова был пьян.

Где-то лет через десять сижу я в ирландской забегаловке с БилломТомпсоном. Намного

чего есть отметить, и не в малой степени – завершение моей третьей книги,

«Сияния». Книга на тему о писателе-алкоголике, бывшемшкольномучителе. Дело

происходит в июле, в вечер игры бейсбольной команды Всех Звезд. Наш план – как

следует нажраться хорошей старомодной еды, а потомнадраться до положения риз.

Мы начали с пары стаканов у бара, и я стал читать все надписи. «ВЫПЕЙ „МАНХЭТТЕНя

ВТ

МАНХЭТТЕНЕ!»– гласила первая. «ПОТ

ВТОРНИКАМТ

–Т

ПОВТОРЯЕМ.

– сообщала

вторая. «РАБОТА – ПРОКЛЯТИЕ ПЬЮЩЕГО КЛАССАм

– утверждала третья. И наконец,

прямо передо мной оказалось написано: «ДЛЯТ

РАННИХТ

ПТАШЕК!Т

«СКРУДРАЙВЕк

(Коктейль из водки с апельсиновымсоком) ВСЕГО ЗА ОДИН БАКС С ПОНЕДЕЛЬНИКA

ПО ПЯТНИЦУ С 8 ДО 10 УТРА!м

Я машу рукой бармену, он подходит. Лысый, в серомпиджаке – вполне может быть

тем,которыйпродалмнемоюпервуюпинтувшестьдесят шестом.Может,это ониесть

Показывая на табличку, я спрашиваю:

– А кто в восемь пятнадцать заказывает «скрудрайвер»? Я улыбаюсь, но бармен не

улыбается в ответ.

–Университетскаяпублика,–отвечает он.–Вродевас.